http://forumfiles.ru/styles/0019/64/4c/style.1513438851.css
http://forumfiles.ru/styles/0019/92/f0/style.1522497235.css

Очерёдность в актуальных эпизодах Достаточно, Эркин-ага - Эркин-ага Когда нарциссы распускаются - Шехзаде Алемшах В ожидании добрых вестей - Шехзаде Эмир Шехзаде должен знать истину - Эмине Ферахшад-султан Должок за тобой, Ирум-хатун - Турхан Султан Опасная правда - Ирум-хатун Ночной бред - Кёсем-султан


Эпоха Безумца и Охотника

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Эпоха Безумца и Охотника » Творческий уголок » Конкурс "Дамасские ворота"


Конкурс "Дамасские ворота"

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

Что ж, дорогие османы, вот и настал этот момент. Очень надеемся, что участие в этом конкурсе превратится для вас в настоящее удовольствие, а из работ нам удастся составить наш собственный "Декамерон". Искренне желаем вам удачи и вдохновения.

ДЕДЛАЙН: 31 декабря 2018 года (23:00)

Пример того, как должна выглядеть конкурсная работа, будет представлен ниже.


Наступил первый день благословенного месяца Рамазан. За благочестивою трапезой собрались все те, кто удостоился зваться правителями, а при них пребывали их чада и домочадцы, советники и челядь. И накрыты были бессчётные столы в роскошном саду падишаха, не было числа кушаньям и напиткам, коим так радуется как глаз человеческий, так и око Всевышнего, если бы взглянул он на землю в этот час. Поднялся со своего места повелитель семи стихий, султан Ибрагим-хан и, обведя очами всех присутствующих, сказал:
- Как знаем мы все то, что нет бога, кроме Аллаха, и что Мухаммед - пророк его, раб и посланник, так знаю я, что нет ничего лучше приятного разговора за вечерней трапезой. Ведали это все мудрецы и поэты, коих имена да будут препрославлены в веках и в обоих мирах. Посемы и я желал бы видеть всех вас каждый вечер этого священного месяца в здравии и спокойствии, а чтобы эти чувства не отхлынули от ваших сердец, полезно будет приправить наш сухур забавными и поучительными историями, кои возвеселят душу и укрепят тело. Моя Шивекар, ты умеешь плести из слов чудный узор, поведай нам о том, что слышала или видела так же, как в старину сказители-краснобаи тешили сердце Харуна ар-Рашида, как метала бисер преданий его благочестивая Хайзюран-султан. Уподобься и ты тем мастерам, что из словесного семени умеют вырастить целый сад.
Встала тогда Шивекар и, опустив глаза, промолвила:
- Не след мне, неразумной, вести речи перед старшими, но воля моего повелителя - закон и благо. Да не осудят меня слушатели за то, что собираюсь я рассказать.
Повела султанша рассказ, да не по-дворцовому, а так, как, бывало, у неё на родине сказки пересказывались.

История I

Бейоглу похищает девушку. Родственники похищенной требуют или вернуть её, или заплатить богатый калым и совершить никях. Бейоглу соглашается на второе, а после брачной ночи девушка сама возвращается в отчий дом со слезами досады на глазах.

Доводилось мне слышать не раз, драгоценные мои, о том, каков нрав у тех девушек, что родились и расцвели в славном Трабзоне. Бойкие, задорные, самому иблису на копыто наступят и спокойно себе мимо пройдут, да ещё и посмеются да плюнут ему в совиные глазищи. Говорили, что лучше совершить никях с дочерью джинна, нежели с какой-нибудь смуглой трабзонской красавицей - до смерти заговорит-заболтает, житья не даст. Мечтал и старый ткач Садык-ага о такой дочери, чтоб была и красива, и с острым языком, чтоб как скажет кому-нибудь словцо, так у того в горле словно перцем полыхнуло, а на глаза слёзы навернулись. От смеха ли, от досады ли - всё едино. Да, видно, как летела Садыкова молитва до райских садов, так Всевышний в ту пору почивал, моление простого ткача вполуха расслышал. Послал ему дочь Гюлюмсеме, красавицу такую, что только дыхание затаишь от восторга. Идёт - травинка не колыхнётся, взглянет - солнце за тучку прячется, стыдится, золотистое, своей бледности. А вот с норовом не так вышло, как хотелось. Тихой вырасла Гюлюмсеме, безответной, как речной ил, который, если в руки возьмёшь - сквозь пальцы течёт, подаётся. Брали подруги Гюлюмсеме на смех, говорили, что не здешнего она роду, что гостила в Трабзоне ведьма, положила под ткачеву дверь свёрточек с младенцем, и - шух! - в темень ночи, верхом на одноглазом коршуне. Да что о девичьей красоте и нраве толковать, любезные, коли всё одно увидеть не придётся.
В тот год, когда в отцовском доме Гюлюмсеме из девчонки-подростка выровнялась в красавицу-невесту, гостил в Трабзоне молодой бейоглу. Отец его, человек богатый и степенный, не раз сокрушался, что Аллах наделил его таким беспутным сыном. Часто, стоя на молитве, просил старый бей у Всевышнего, чтоб послал в его дом добрую и ласковую сноху - тогда и сын остепенится, в разум войдёт, перестанет бражничать и спускать отцовы дирхемы на ветер. Заговаривал он с сыном о женитьбе, перебирал всех окрестных богачей, у кого на выданье были дочь или младшая сестра, но бейоглу и слушать не хотел. Одно твердит:
- Не гневайтесь, баба*, но я сам себе невесту выберу.
Так уж надоели старику такие отповеди, что он только плюнул да рукой махнул - пусть гуляка-сын делает, что хочет, лишь бы толк был.
И случилось однажды этому бейоглу, прогуливаясь по городу, увидеть девушку. Несла она тяжёлый кувшин и тихонько напевала под нос. Не разобрал юноша, что она поёт, разглядел только чёрные глаза под полупрозрачным яшмаком, тонкие, почти полностью прямые и лишь на концах загибающиеся в крюк, брови.
"Дорого бы я заплатил, лишь бы узнать, каковы у тебя уста." - подумал бейоглу. Проследил он, куда шмыгнула красавица, видел, как впорхнула она в дом, как послышался материнский голос. Ругала мать свою кроткую дочь, потому что припозднилась, нескоро вернулась. Только и понял бейоглу, что завут девушку Гюлюмсесе.
"До чего ж идёт тебе такое имя, душа моя. Будь я падишах, не пожалел бы золота-серебра за одну твою улыбку. Ну, постой же, подстерегу я тебя - и без золота женой моей будешь." - усмехнулся юноша. На следующий день подкараулил он пригожую Гюлюмсеме у колодца, подъехал к ней на своём кауром вертуне, подхватил драгоценную добычу на руки - только их и видели.
Прошла неделя. Садык-ага с женой с ног сбились, ища свою ненаглядную дочь. Соседи только руками разводили. Видели они, как выходила Гюлюмсеме по воду, да не видели, возвращалась ли домой. По Трабзону пошёл недобрый слух, будто украл отцовскую дочь заезжий бейоглу, гуляка и пьяница, каких и в самом Стамбуле ещё поискать. Дошли слухи до Садыка. Через знакомых разузнал он, про кого речь и пешком пошёл в соседний город - добиваться правды. На беевом подворье приняла его челядь. Рассказали ткачу, что появилась в усадьбе писаная красавица. Сама - ни с кем ни слова, только плачет да убивается. Только и знать о ней, что имя - Гюлюмсеме. Старик так и затрясся от слёз, чуть-чуть наземь не грянулся с горя. Утешают его слуги, обещают допустить к самому бею. Сказано - сделано. Допустили Садыка к хозяину. Стал тот рассказывать, как лишился дочери, как украл её беспутный хозяйский сынок, как тяжко без неё в родном доме. Слушал, слушал бей, а потом и спрашивает:
- Что просишь, эфенди?
- Пусть твой сын или вернёт мою Гюлюмсеме да заплатит щедрый выкуп за наши слёзы, а коли не хочет возвращать, так зови муллу!
Сказал - как обрубил. Бей уже, было, кликнул рабов, чтоб гнали в шею нечестивца, но опамятовался, усмирил свой гнев и решился, чтоб позор на свой дом не накинуть, женить сына. На следующий день позвали муллу, четырёх свидетелей, гостей, наварили-напекли всяких сластей и справили свадьбу. Минула ночь. Садык-ага, подгуляв, спал и не слышал, как будила его родная дочь. На десятый раз только смог старик разлепить веки и оглядеться.
- Вставай, отец. Возвращаемся домой. - говорит Гюлюмсеме. Ткач от таких слов аж с лица спал.
- Что ты, дочка, бойся Бога. Старый бей с нас три шкуры спустит!
- Не спустит. - говорит девушка. -Руки коротки. А у сына его - и того короче.
Садык-ага спьяну не может разобрать дочерних речей, только глазами моргает. А Гюлюмсеме всё своё:
- Вошла я в его опочивальню, а там всякого добра про мою честь наготовлено - и тканей, и драгоценностей, и масел, и благовоний. Стал меня бейоглу на колени сажать, заигрывать, со мной заговаривать. Усадил и говорит: "А что, душа, хороши ли в твоём Трабзоне мастера?". "Хороши, - отвечаю, - а какого тебе надобно?". А Бейоглу мне: "Есть у меня золотой ключ, да нет к нему подходящего замка. Вот я и думаю, где бы мастера сыскать, чтоб сделал замок как раз впору". "На что тебе замок-то?" - спрашиваю. "Тебя, моя голубка, взаперти держать, чтоб лихой человек со двора не сманил". После этих слов стал он свой ключ к замку прилаживать, да где там. Мал да слаб ключ, погнулся - не выправить. Насилу уж я от муженька вырвалась - и к тебе. Забери ты меня, сделай такую милость, не по мне такие хозяева, у которых добра много, сундуки нараспашку, а ключ один, да и тот маленький да тоненький.
Слушал Садык рассказ дочери и не знал, плакать ему или смеяться. Увёл он таки свою Гюлюмсеме из беева дома. Непутёвый муж с горя запил ещё пуще, а жены-таки не вернул. И по сей день, говорят, надеется новую жену в дом взять, да только нет такой женщины, чтобы добром за этакого непутного шла. Прости мне Аллах такие слова, но будь Гюлюмсеме поумнее, не стала бы она от мужа уходить, каков бы ключ ни был. Известно, что среди наших сестёр много мастериц, не хуже трабзонских. Так-то.

0

2

Слушатели встретили историю сочувственными вздохами и осуждающими кивками, но под конец лица всех собравшихся прояснились, на устах заиграли улыбки, а потом и вовсе грянул всеобщий смех. Певучая речь, наполненная простотой и искренностью, понравилась повелителю. За трапезой все осуждали бейоглу, который не сумел совладать с такой замочной скважиной, как цветущая молодая девушка, жалели Гюлюмсеме, чья краса была погублена, можно сказать, задаром. Когда наступила полночь, все разошлись.
На следующий вечер обитатели дворца вновь сошлись на том же месте, расселись и стали ждать. Падишах велел рассказывать своей старшей хасеки - золотоволосой Турхан-султан. Красавица встала, поклонилась повелителю, его валиде, одарила лучистым взглядом всех присутствующих и начала так:
- Не мастерица я, мой падишах, вышивать словами, точно гладью и золотом, но твоё слово для меня стоит не меньше слова Всевышнего. Расскажу я о том, как женская красота и мужская ловкость привели к обоюдному согласию.

История II

Желая задобрить кадия, один купец приглашает его к себе на ужин. Зная, что кадий охоч до женского пола, купец приказывает жене выбрать самую красивую из своих служанок, чтобы та подносила почётному гостю яства. Ужин заканчивается удовлетворительно как для судьи, так и для ответчика.

В городе Акшехире жил один именитый купец. Имени его я, о благословенные, не смогу назвать, ибо память не всегда даровита на такие мелочи - она ловко утаивает от меня то, что считает ненужным. Тем не менее, я твёрдо помню, что в том городе, который я уже упомянула, все считали этого купца набожным и благочестивым. Он никогда не обсчитывал и не обвешивал покупателей, исправно ходил в мечеть, совершал закят и рука его не оскудевала. Через два дома от купца жил городской судья, человек умный и, в целом, справедливый, но немного злопамятный. Случилось как-то и купцу, и кадию, стоять на молитве в мечети. Выходя, купец случайно наступил судье на ногу. Тот вспылил и, грозя пальцем сказал:
- Клянусь колесницей святого Хызра, что не сегодня - завтра я упеку тебя в зиндан.
Затаил кадий злобу на своего соседа и, придя домой, велел двум служителям затаиться в лавке купца и, пока его нет, подменить добротный товар залежалым и негодным. Получив щедрое вознаграждение, слуги кинулись исполнять приказ господина. Спрятались в лавке поздней ночью и до утреннего намаза подменили прекрасный персидский шёлк какой-то рухлядью. На следующее утро пришёл купец в лавку. В тот день он ждал важного покупателя, который уже сторговал прекрасную материю, отдал деньги и просил подержать шёлк в лавке дня с три. Торговец никому не показывал уже проданный товар, потому и думал, что с шёлком ничего не случится. Пришёл покупатель.
- Селям-алейкюм, эфенди.
- Алейкюм-селям, бейзаде. Хвала Аллаху, Вы вернулись за своим шёлком.
Вынул купец рулон материи, тщательно завёрнутый в нанку, чтоб не испортился до времени. Покупатель развернул, да так и остолбенел. Перед ним, вместо персидской узорчатой ткани, лежит какое-то старьё, которым можно разве что прикрыть голову распоследней нищей побирушки.
- Что ты мне продал, шалкал? - крикнул оскорблённый покупатель. Человек он был важный и богатый, не привык, чтобы его обманывали.
- Клянусь бородой Пророка нашего, - пролепетал купец, - я сам, вот этими руками, завернул купленный тобою шёлк в нанку, чтобы он долежал до твоего возвращения.
- Иблису в геенне огненной расскажешь эти сказки. - свирепел богач. - Эй, люди, будьте свидетелями! Этот мошенник, не стыдясь очей Всевышнего, обмеривает и обвешивает вас. На суд его!
- На суд! На суд! К кадию-эфенди его! В зиндан паршивца! - закричали легковерные зеваки. А тут уж и судейские служки бегут, берут купца под руки, волокут в дом кадия.
Сколько сраму натерпелся несчастный в тот день, мой язык не в силах и рассказать. Однако знаю, что стража не упекла купца в яму, так как выпросил он у судьи позволения угостить его в своём доме и лишь потом сдаться на его милость. Кадий согласился.
Прибежал купец домой и говорит жене:
- Выручай, драгоценная моя, своего мужа. Не выручишь - грех тебе перед Аллахом и перед людьми.
- Что ты, эфенди, говоришь? - всплеснула руками честная женщина. - Что с тобой стряслось?
Рассказал ей муж всё с самого начала. Смекнула умная ханым, что надо спасать благоверного, приготовила много чудесных яств, расставила их на столе, велела вынести шербет, бекмес и холодный айран, а сверх того приказала вынести из погребка графин самого лучшего вина.
Купец смотрел-смотрел, потом и говорит:
- Нет, жена, этим мы от беды не отделаемся. Слышал я от людей, что наш судья вдовец, а вдовцы, известное дело, большие охотники до женской красоты. Вот если бы...
Не договорил бедняга и полуслова, как ханым съездила его по лицу.
- А чтоб тебе, бесчестный ты человек, за такие слова упасть в лужу да не подняться! За кого ты меня держишь, а? Я - честная женщина, пристало ли мне... тьфу! Да как у тебя и язык-то повернулся!
Корила она его, корила, а муж посмеивался. Лестно ему было, что жена у него такая целомудренная. Отсмеявшись, он сказал:
- Да убережёт меня создатель от такого позора! Нет, моя роза, тебя я в обиду не дам. Позови-ка самую лучшую из своих служанок да прикажи, чтоб она прислуживала гостю за ужином и ни в чём ему не перечила.
Тут только ханым догадалась, что к чему. Кликнула свою Зехру, пошептала ей что-то на ухо. Зехра была девушка бойкая, смуглая, с чёрными угольками глаз, тонкими гибкими ручками и нежными маковыми устами. На такую красавицу не загляделся бы разве что мёртвый камень.
Настал вечер. Пришёл званый гость. После долгих приветствий, повели его хозяева к столу. Принялась Зехра судью обхаживать. Налила она гостю в стакан гранатового шербету. Судья спрашивает:
- Уж не вино ли это?
Зехра отвечает:
- Это шербет, господин.
Судья ей:
- А из чего он?
А Зехра в ответ:
- Из граната, господин.
Кадий улыбнулся в усы и говорит:
- Дай Аллах, чтобы этот гранат был так же красен, как твои уста.
Осушил он до дна стакан. принялся за баранину. Спрашивает Зехру:
- Баран это или ягнёнок?
Зехра усмехнулась:
- Ягнёнок, господин.
Кадий опять:
- А на каких лугах пасся этот ягнёнок, покуда жив был?
Зехра и тут нашлась:
- На самых обильных.
Судья тогда сказал:
- Если это мясо не окажется таким же мягким, как твои волосы, я рассержусь.
Опорожнил он тарелку - уплёл и рис, и мясо, потянулся за графином с вином и ненароком опрокинул свой стакан. Зехра не растерялась, кинулась поднимать. Судья смотрел на девушку и вдруг выпалил:
- Хорош у вас сад, хозяева, коли в нём растут такие спелые плоды. Тем временем Зехра подняла стакан, омыла и обтёрла его, подала гостю вино. От такого угощения разыгралась у гостя кровь, он встал и сказал:
- Славный ужин, но не терпится мне погулять в вашем саду. Сказал, а сам - зырк! - на Зехру. Ханым отвечает:
- Ступайте, эфенди, гуляйте на здоровье.
Долго гулял судья в хозяйском саду - видел и спелые вишни, и гибкий кипарис, отведал спелых персиков, и всё это подносила ему красавица и умница Зехра. Вернувшись, кадий сказал:
- Мир тебе и твоему дому, друг. После такой прогулки, могу ли я быть зол на тебя? Оставайся с миром и торгуй честно, как и всегда.
А на другое утро в лавку вернули персидский шёлк. Купец сам разыскал своего богатого клиента и отдал ему материю, а заодно и рассказал всю эту историю. Богач слушал - аж уши развесил, а потом и говорит:
- Скажи, почтеннейший, а можно ли и мне наведаться в твой сад?
Оба залились смехом, а после, говорят, остались друзьями до гробовой доски. Верить или нет - ваша воля.

0

3

История была встречена громким смехом. Смеялась почтенная валиде, смеялись слуги и наложницы, смеялись султанские жёны, не удержался и сам повелитель - улыбнулся и одарил рассказчицу ласковым взглядом. Приметил падишах, что одна хатун смеётся более остальных и перевёл на неё свой светоносный взгляд. Хохотуньей оказалась Ирум, калфа Хюмы Шах-султан. На третий день, когда все собрались в урочный час, повелитель сказал:
- Вчера ты веселилась больше всех нас. Раз ты так смешлива и весела, то расскажи нам что-нибудь.
Ирум смутилась. Она никак не ожидала, что всесильный падишах обратится к ней, да ещё и так просто. Но в священные дни и ночи Рамазана все равны, не так ли? А потому Ирум поднялась из-за стола и сказала:
- Если мой рассказ угодит Вам, повелитель, я буду на седьмом небе от счастья.
И Ирум начала.

История III

Двое торговцев на невольничьем рынке состязаются в умении продавать рабынь. По истечении дня, один оказывается в большом барыше, второй же не выручил ни гроша. Несчастный умоляет приятеля научить его своему мастерству, а тот, вместо ответа, ведёт его к себе в сад и объясняет, что красноречию нужно учиться у природы.

Где и когда это случилось, мне неведомо - то ли здесь, в Стамбуле, то ли в Кафе, то ли в Эдирне, а то и в другом каком городе. Но произошло это в одном из тех городов, где есть невольничьи рынки. На одном-то из оных и торговали по соседству живым товаром два почтенных человека. Первого звали Кель Хайдар, второго - Кель Хайрулла. Оба носили тюрбаны, стараясь прикрыть лысину, оба старались не выставлять напоказ свой завзятый нрав и ум. Торгаши были, что называется, от Бога. Если кому и было на роду написано всю жизнь зычно зазывать покупателей и цветисто расхваливать свой редкостно красивый товар, то только им двоим. Остальные этим молодцам даже в подмётки не годились. Торговля у обоих шла очень бойка, оба обращались с рабынями бережно, держали их чисто, чтобы всякому было приятно любоваться ими. А ведь в народе говорят: если уж глаз за что-то зацепится, то человек душу будет готов прозакладывать, лишь бы заполучить желанную вещицу. Но уж если речь идёт о красивой невольнице...
Словом, так и шло время. Кель Хайрулла и Кель Хайдар вели своё дело, не заглядывали в карман друг другу, но ведь всё только до поры. Вот и между двумя приятелями вышел спор.
- Уж не взыщи, друг Хайдар, но в торговом деле я сведущ больше твоего. - сказал как-то Кель Хайрулла.
- С чего бы? - поднял кустистые брови Хайдар.
- А с того, почтенный, что у меня язык лучше подвешен. Я умею так задурить голову, что всякий за глаза возьмёт любую из моих рабынь за тройную цену.
Хайдар насупился. Впервые в жизни взяло его за живое, захотелось ему доказать приятелю, что и он не хуже.
- Постой, брат, не хвались. Если язык хорошо подвешен, а в голове только тамариск да верблюжья колючка, то не прогневайся. Я, хвала Аллаху, стою на этом рынке уж десять лет и за всё время ни разу не был в накладе.
- Зато у меня торговля ведётся бойчее, чем у тебя. - не унимался Хайрулла.
- Эге, уважаемый, мне ли не знать. Только мой тебе совет - не превозносись раньше срока. На всякого коршуна найдётся меткий стрелок. На всякий ум найдётся другой.
- Ставлю тысячу динаров, если завтра не обойду тебя и не продам больше красавиц! - вскипел Кель Хайрулла. Глаза у него загорелись, под тюрбаном, на голой, как обтёсанный брус, макушке выступил пот.
- Добро. - отвечал Хайдар. - Купеческое слово твёрже камня, крепче железа.
На другой день оба приятеля трудились, не покладая рук. Никогда у них так споро не шло дело. Видно, Аллах решил подшутить над друзьями и сделал так, что ни один не мог взять верх. До самого заката шло у них состязание. Наконец, осталось у купцов по одной рабыне. Аккурат перед тем, когда базар должен был уже закрываться, подошёл к Хайдару последний покупатель и купил хорошенькую девушку-русинку за немалые деньги.
- Вот видишь, - поучительно сказал он, - моя взяла.
Хайрулла стоял с таким лицом, словно с бедолаги только что сняли удавку.
- К-как тебе это удалось? Не джинн ли тебе помогал? Не он ли тебе нашёптывал заветные заклинания, чтобы всякий кидался на твоих оборванок, как сумасшедший?
Хайдар усмехнулся.
- Видишь ли, братец, ты хвалился своим языком. Слышал я, каково он у тебя подвешен. Ах, Хайрула, ах, кто ж такими словами расхваливает девушек?
- А как же их по-другому хвалить?
- А вот так. - начал Хайдар наставительно. - Ты говоришь: "Вот быстроногая лань из сербских земель". А я бы сказал: "Вот чудесный сосуд! Если наполнить его мужским молоком, то прибудет в ваш дом счастье и благодать."
Прыснул Хайрулла:
- Что это, уважаемый, за молоко такое? Нешто и я, и ты - дойные коровы?
- Это тебе загадка. Разгадаешь - твоё счастье и твой барыш. Дальше ты говоришь: "Вот податливая газель из украинских степей". Фуй! Что им твои украинские степи! Вот как надо: "Перед тобой - сама Османская империя! Вот манисские горы с верхушками, которые играют на солнце, как малиновый бархат султанского кафтана. А это - причерноморская яйла, на которой так удобно возлежать в часы досуга. А эти ноги... О, эти ноги - словно два берега Пролива. Благо тому, кто достанет до самого его дна и отыщет несметные сокровища, таящиеся в нём..."
Хайрулла слушал и млел. От речей друга поднялся тяжёлый заступ, и бедняга вынужден был покинуть приятеля, чтобы взрыть чернозём своей супруги, которая уже давно ждала, когда трудолюбивый пахарь порадеет об её стосковавшейся ниве. На другой день купцы встретились, и Хайдар принял из рук товарища свою тысячу динаров.
- Да вознаградит Аллах тебя и твоё красноречие. Ночью я спускался в ущелья и вскапывал унлую землю. Иншалла, через девять месяцев я стану обладателем счастливого клада.
Хайдар рассмеялся:
- Вот видишь, дружище, теперь ты понял, как надо вести дела. Если уж у тебя, человека опытного, мотыга, застоявшаяся без дела, перестала ржаветь и громко зазвенела, то каково простым людям!...
На том они и разошлись.

Отредактировано Ирум-хатун (2018-11-17 19:11:26)

0


Вы здесь » Эпоха Безумца и Охотника » Творческий уголок » Конкурс "Дамасские ворота"