http://forumfiles.ru/styles/0019/eb/cd/style.1546886450.css
http://forumfiles.ru/styles/0019/eb/c1/style.1546892299.css

Очерёдность в актуальных эпизодах Достаточно, Эркин-ага - Эркин-ага Когда нарциссы распускаются - Шехзаде Алемшах В ожидании добрых вестей - Шехзаде Эмир Шехзаде должен знать истину - Эмине Ферахшад-султан Должок за тобой, Ирум-хатун - Турхан Султан Опасная правда - Ирум-хатун Ночной бред - Кёсем-султан


Эпоха Безумца и Охотника

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Эпоха Безумца и Охотника » Творческий уголок » Конкурс "Дамасские ворота"


Конкурс "Дамасские ворота"

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

Что ж, дорогие османы, вот и настал этот момент. Очень надеемся, что участие в этом конкурсе превратится для вас в настоящее удовольствие, а из работ нам удастся составить наш собственный "Декамерон". Искренне желаем вам удачи и вдохновения.

ДЕДЛАЙН: 9 января 2019 года (23:00)

Пример того, как должна выглядеть конкурсная работа, будет представлен ниже.


Наступил первый день благословенного месяца Рамазан. За благочестивою трапезой собрались все те, кто удостоился зваться правителями, а при них пребывали их чада и домочадцы, советники и челядь. И накрыты были бессчётные столы в роскошном саду падишаха, не было числа кушаньям и напиткам, коим так радуется как глаз человеческий, так и око Всевышнего, если бы взглянул он на землю в этот час. Поднялся со своего места повелитель семи стихий, султан Ибрагим-хан и, обведя очами всех присутствующих, сказал:
- Как знаем мы все то, что нет бога, кроме Аллаха, и что Мухаммед - пророк его, раб и посланник, так знаю я, что нет ничего лучше приятного разговора за вечерней трапезой. Ведали это все мудрецы и поэты, коих имена да будут препрославлены в веках и в обоих мирах. Посемы и я желал бы видеть всех вас каждый вечер этого священного месяца в здравии и спокойствии, а чтобы эти чувства не отхлынули от ваших сердец, полезно будет приправить наш сухур забавными и поучительными историями, кои возвеселят душу и укрепят тело. Моя Шивекар, ты умеешь плести из слов чудный узор, поведай нам о том, что слышала или видела так же, как в старину сказители-краснобаи тешили сердце Харуна ар-Рашида, как метала бисер преданий его благочестивая Хайзюран-султан. Уподобься и ты тем мастерам, что из словесного семени умеют вырастить целый сад.
Встала тогда Шивекар и, опустив глаза, промолвила:
- Не след мне, неразумной, вести речи перед старшими, но воля моего повелителя - закон и благо. Да не осудят меня слушатели за то, что собираюсь я рассказать.
Повела султанша рассказ, да не по-дворцовому, а так, как, бывало, у неё на родине сказки пересказывались.

История I

Бейоглу похищает девушку. Родственники похищенной требуют или вернуть её, или заплатить богатый калым и совершить никях. Бейоглу соглашается на второе, а после брачной ночи девушка сама возвращается в отчий дом со слезами досады на глазах.

Доводилось мне слышать не раз, драгоценные мои, о том, каков нрав у тех девушек, что родились и расцвели в славном Трабзоне. Бойкие, задорные, самому иблису на копыто наступят и спокойно себе мимо пройдут, да ещё и посмеются да плюнут ему в совиные глазищи. Говорили, что лучше совершить никях с дочерью джинна, нежели с какой-нибудь смуглой трабзонской красавицей - до смерти заговорит-заболтает, житья не даст. Мечтал и старый ткач Садык-ага о такой дочери, чтоб была и красива, и с острым языком, чтоб как скажет кому-нибудь словцо, так у того в горле словно перцем полыхнуло, а на глаза слёзы навернулись. От смеха ли, от досады ли - всё едино. Да, видно, как летела Садыкова молитва до райских садов, так Всевышний в ту пору почивал, моление простого ткача вполуха расслышал. Послал ему дочь Гюлюмсеме, красавицу такую, что только дыхание затаишь от восторга. Идёт - травинка не колыхнётся, взглянет - солнце за тучку прячется, стыдится, золотистое, своей бледности. А вот с норовом не так вышло, как хотелось. Тихой вырасла Гюлюмсеме, безответной, как речной ил, который, если в руки возьмёшь - сквозь пальцы течёт, подаётся. Брали подруги Гюлюмсеме на смех, говорили, что не здешнего она роду, что гостила в Трабзоне ведьма, положила под ткачеву дверь свёрточек с младенцем, и - шух! - в темень ночи, верхом на одноглазом коршуне. Да что о девичьей красоте и нраве толковать, любезные, коли всё одно увидеть не придётся.
В тот год, когда в отцовском доме Гюлюмсеме из девчонки-подростка выровнялась в красавицу-невесту, гостил в Трабзоне молодой бейоглу. Отец его, человек богатый и степенный, не раз сокрушался, что Аллах наделил его таким беспутным сыном. Часто, стоя на молитве, просил старый бей у Всевышнего, чтоб послал в его дом добрую и ласковую сноху - тогда и сын остепенится, в разум войдёт, перестанет бражничать и спускать отцовы дирхемы на ветер. Заговаривал он с сыном о женитьбе, перебирал всех окрестных богачей, у кого на выданье были дочь или младшая сестра, но бейоглу и слушать не хотел. Одно твердит:
- Не гневайтесь, баба*, но я сам себе невесту выберу.
Так уж надоели старику такие отповеди, что он только плюнул да рукой махнул - пусть гуляка-сын делает, что хочет, лишь бы толк был.
И случилось однажды этому бейоглу, прогуливаясь по городу, увидеть девушку. Несла она тяжёлый кувшин и тихонько напевала под нос. Не разобрал юноша, что она поёт, разглядел только чёрные глаза под полупрозрачным яшмаком, тонкие, почти полностью прямые и лишь на концах загибающиеся в крюк, брови.
"Дорого бы я заплатил, лишь бы узнать, каковы у тебя уста." - подумал бейоглу. Проследил он, куда шмыгнула красавица, видел, как впорхнула она в дом, как послышался материнский голос. Ругала мать свою кроткую дочь, потому что припозднилась, нескоро вернулась. Только и понял бейоглу, что завут девушку Гюлюмсесе.
"До чего ж идёт тебе такое имя, душа моя. Будь я падишах, не пожалел бы золота-серебра за одну твою улыбку. Ну, постой же, подстерегу я тебя - и без золота женой моей будешь." - усмехнулся юноша. На следующий день подкараулил он пригожую Гюлюмсеме у колодца, подъехал к ней на своём кауром вертуне, подхватил драгоценную добычу на руки - только их и видели.
Прошла неделя. Садык-ага с женой с ног сбились, ища свою ненаглядную дочь. Соседи только руками разводили. Видели они, как выходила Гюлюмсеме по воду, да не видели, возвращалась ли домой. По Трабзону пошёл недобрый слух, будто украл отцовскую дочь заезжий бейоглу, гуляка и пьяница, каких и в самом Стамбуле ещё поискать. Дошли слухи до Садыка. Через знакомых разузнал он, про кого речь и пешком пошёл в соседний город - добиваться правды. На беевом подворье приняла его челядь. Рассказали ткачу, что появилась в усадьбе писаная красавица. Сама - ни с кем ни слова, только плачет да убивается. Только и знать о ней, что имя - Гюлюмсеме. Старик так и затрясся от слёз, чуть-чуть наземь не грянулся с горя. Утешают его слуги, обещают допустить к самому бею. Сказано - сделано. Допустили Садыка к хозяину. Стал тот рассказывать, как лишился дочери, как украл её беспутный хозяйский сынок, как тяжко без неё в родном доме. Слушал, слушал бей, а потом и спрашивает:
- Что просишь, эфенди?
- Пусть твой сын или вернёт мою Гюлюмсеме да заплатит щедрый выкуп за наши слёзы, а коли не хочет возвращать, так зови муллу!
Сказал - как обрубил. Бей уже, было, кликнул рабов, чтоб гнали в шею нечестивца, но опамятовался, усмирил свой гнев и решился, чтоб позор на свой дом не накинуть, женить сына. На следующий день позвали муллу, четырёх свидетелей, гостей, наварили-напекли всяких сластей и справили свадьбу. Минула ночь. Садык-ага, подгуляв, спал и не слышал, как будила его родная дочь. На десятый раз только смог старик разлепить веки и оглядеться.
- Вставай, отец. Возвращаемся домой. - говорит Гюлюмсеме. Ткач от таких слов аж с лица спал.
- Что ты, дочка, бойся Бога. Старый бей с нас три шкуры спустит!
- Не спустит. - говорит девушка. -Руки коротки. А у сына его - и того короче.
Садык-ага спьяну не может разобрать дочерних речей, только глазами моргает. А Гюлюмсеме всё своё:
- Вошла я в его опочивальню, а там всякого добра про мою честь наготовлено - и тканей, и драгоценностей, и масел, и благовоний. Стал меня бейоглу на колени сажать, заигрывать, со мной заговаривать. Усадил и говорит: "А что, душа, хороши ли в твоём Трабзоне мастера?". "Хороши, - отвечаю, - а какого тебе надобно?". А Бейоглу мне: "Есть у меня золотой ключ, да нет к нему подходящего замка. Вот я и думаю, где бы мастера сыскать, чтоб сделал замок как раз впору". "На что тебе замок-то?" - спрашиваю. "Тебя, моя голубка, взаперти держать, чтоб лихой человек со двора не сманил". После этих слов стал он свой ключ к замку прилаживать, да где там. Мал да слаб ключ, погнулся - не выправить. Насилу уж я от муженька вырвалась - и к тебе. Забери ты меня, сделай такую милость, не по мне такие хозяева, у которых добра много, сундуки нараспашку, а ключ один, да и тот маленький да тоненький.
Слушал Садык рассказ дочери и не знал, плакать ему или смеяться. Увёл он таки свою Гюлюмсеме из беева дома. Непутёвый муж с горя запил ещё пуще, а жены-таки не вернул. И по сей день, говорят, надеется новую жену в дом взять, да только нет такой женщины, чтобы добром за этакого непутного шла. Прости мне Аллах такие слова, но будь Гюлюмсеме поумнее, не стала бы она от мужа уходить, каков бы ключ ни был. Известно, что среди наших сестёр много мастериц, не хуже трабзонских. Так-то.

0

2

Слушатели встретили историю сочувственными вздохами и осуждающими кивками, но под конец лица всех собравшихся прояснились, на устах заиграли улыбки, а потом и вовсе грянул всеобщий смех. Певучая речь, наполненная простотой и искренностью, понравилась повелителю. За трапезой все осуждали бейоглу, который не сумел совладать с такой замочной скважиной, как цветущая молодая девушка, жалели Гюлюмсеме, чья краса была погублена, можно сказать, задаром. Когда наступила полночь, все разошлись.
На следующий вечер обитатели дворца вновь сошлись на том же месте, расселись и стали ждать. Падишах велел рассказывать своей старшей хасеки - золотоволосой Турхан-султан. Красавица встала, поклонилась повелителю, его валиде, одарила лучистым взглядом всех присутствующих и начала так:
- Не мастерица я, мой падишах, вышивать словами, точно гладью и золотом, но твоё слово для меня стоит не меньше слова Всевышнего. Расскажу я о том, как женская красота и мужская ловкость привели к обоюдному согласию.

История II

Желая задобрить кадия, один купец приглашает его к себе на ужин. Зная, что кадий охоч до женского пола, купец приказывает жене выбрать самую красивую из своих служанок, чтобы та подносила почётному гостю яства. Ужин заканчивается удовлетворительно как для судьи, так и для ответчика.

В городе Акшехире жил один именитый купец. Имени его я, о благословенные, не смогу назвать, ибо память не всегда даровита на такие мелочи - она ловко утаивает от меня то, что считает ненужным. Тем не менее, я твёрдо помню, что в том городе, который я уже упомянула, все считали этого купца набожным и благочестивым. Он никогда не обсчитывал и не обвешивал покупателей, исправно ходил в мечеть, совершал закят и рука его не оскудевала. Через два дома от купца жил городской судья, человек умный и, в целом, справедливый, но немного злопамятный. Случилось как-то и купцу, и кадию, стоять на молитве в мечети. Выходя, купец случайно наступил судье на ногу. Тот вспылил и, грозя пальцем сказал:
- Клянусь колесницей святого Хызра, что не сегодня - завтра я упеку тебя в зиндан.
Затаил кадий злобу на своего соседа и, придя домой, велел двум служителям затаиться в лавке купца и, пока его нет, подменить добротный товар залежалым и негодным. Получив щедрое вознаграждение, слуги кинулись исполнять приказ господина. Спрятались в лавке поздней ночью и до утреннего намаза подменили прекрасный персидский шёлк какой-то рухлядью. На следующее утро пришёл купец в лавку. В тот день он ждал важного покупателя, который уже сторговал прекрасную материю, отдал деньги и просил подержать шёлк в лавке дня с три. Торговец никому не показывал уже проданный товар, потому и думал, что с шёлком ничего не случится. Пришёл покупатель.
- Селям-алейкюм, эфенди.
- Алейкюм-селям, бейзаде. Хвала Аллаху, Вы вернулись за своим шёлком.
Вынул купец рулон материи, тщательно завёрнутый в нанку, чтоб не испортился до времени. Покупатель развернул, да так и остолбенел. Перед ним, вместо персидской узорчатой ткани, лежит какое-то старьё, которым можно разве что прикрыть голову распоследней нищей побирушки.
- Что ты мне продал, шалкал? - крикнул оскорблённый покупатель. Человек он был важный и богатый, не привык, чтобы его обманывали.
- Клянусь бородой Пророка нашего, - пролепетал купец, - я сам, вот этими руками, завернул купленный тобою шёлк в нанку, чтобы он долежал до твоего возвращения.
- Иблису в геенне огненной расскажешь эти сказки. - свирепел богач. - Эй, люди, будьте свидетелями! Этот мошенник, не стыдясь очей Всевышнего, обмеривает и обвешивает вас. На суд его!
- На суд! На суд! К кадию-эфенди его! В зиндан паршивца! - закричали легковерные зеваки. А тут уж и судейские служки бегут, берут купца под руки, волокут в дом кадия.
Сколько сраму натерпелся несчастный в тот день, мой язык не в силах и рассказать. Однако знаю, что стража не упекла купца в яму, так как выпросил он у судьи позволения угостить его в своём доме и лишь потом сдаться на его милость. Кадий согласился.
Прибежал купец домой и говорит жене:
- Выручай, драгоценная моя, своего мужа. Не выручишь - грех тебе перед Аллахом и перед людьми.
- Что ты, эфенди, говоришь? - всплеснула руками честная женщина. - Что с тобой стряслось?
Рассказал ей муж всё с самого начала. Смекнула умная ханым, что надо спасать благоверного, приготовила много чудесных яств, расставила их на столе, велела вынести шербет, бекмес и холодный айран, а сверх того приказала вынести из погребка графин самого лучшего вина.
Купец смотрел-смотрел, потом и говорит:
- Нет, жена, этим мы от беды не отделаемся. Слышал я от людей, что наш судья вдовец, а вдовцы, известное дело, большие охотники до женской красоты. Вот если бы...
Не договорил бедняга и полуслова, как ханым съездила его по лицу.
- А чтоб тебе, бесчестный ты человек, за такие слова упасть в лужу да не подняться! За кого ты меня держишь, а? Я - честная женщина, пристало ли мне... тьфу! Да как у тебя и язык-то повернулся!
Корила она его, корила, а муж посмеивался. Лестно ему было, что жена у него такая целомудренная. Отсмеявшись, он сказал:
- Да убережёт меня создатель от такого позора! Нет, моя роза, тебя я в обиду не дам. Позови-ка самую лучшую из своих служанок да прикажи, чтоб она прислуживала гостю за ужином и ни в чём ему не перечила.
Тут только ханым догадалась, что к чему. Кликнула свою Зехру, пошептала ей что-то на ухо. Зехра была девушка бойкая, смуглая, с чёрными угольками глаз, тонкими гибкими ручками и нежными маковыми устами. На такую красавицу не загляделся бы разве что мёртвый камень.
Настал вечер. Пришёл званый гость. После долгих приветствий, повели его хозяева к столу. Принялась Зехра судью обхаживать. Налила она гостю в стакан гранатового шербету. Судья спрашивает:
- Уж не вино ли это?
Зехра отвечает:
- Это шербет, господин.
Судья ей:
- А из чего он?
А Зехра в ответ:
- Из граната, господин.
Кадий улыбнулся в усы и говорит:
- Дай Аллах, чтобы этот гранат был так же красен, как твои уста.
Осушил он до дна стакан. принялся за баранину. Спрашивает Зехру:
- Баран это или ягнёнок?
Зехра усмехнулась:
- Ягнёнок, господин.
Кадий опять:
- А на каких лугах пасся этот ягнёнок, покуда жив был?
Зехра и тут нашлась:
- На самых обильных.
Судья тогда сказал:
- Если это мясо не окажется таким же мягким, как твои волосы, я рассержусь.
Опорожнил он тарелку - уплёл и рис, и мясо, потянулся за графином с вином и ненароком опрокинул свой стакан. Зехра не растерялась, кинулась поднимать. Судья смотрел на девушку и вдруг выпалил:
- Хорош у вас сад, хозяева, коли в нём растут такие спелые плоды. Тем временем Зехра подняла стакан, омыла и обтёрла его, подала гостю вино. От такого угощения разыгралась у гостя кровь, он встал и сказал:
- Славный ужин, но не терпится мне погулять в вашем саду. Сказал, а сам - зырк! - на Зехру. Ханым отвечает:
- Ступайте, эфенди, гуляйте на здоровье.
Долго гулял судья в хозяйском саду - видел и спелые вишни, и гибкий кипарис, отведал спелых персиков, и всё это подносила ему красавица и умница Зехра. Вернувшись, кадий сказал:
- Мир тебе и твоему дому, друг. После такой прогулки, могу ли я быть зол на тебя? Оставайся с миром и торгуй честно, как и всегда.
А на другое утро в лавку вернули персидский шёлк. Купец сам разыскал своего богатого клиента и отдал ему материю, а заодно и рассказал всю эту историю. Богач слушал - аж уши развесил, а потом и говорит:
- Скажи, почтеннейший, а можно ли и мне наведаться в твой сад?
Оба залились смехом, а после, говорят, остались друзьями до гробовой доски. Верить или нет - ваша воля.

+1

3

История была встречена громким смехом. Смеялась почтенная валиде, смеялись слуги и наложницы, смеялись султанские жёны, не удержался и сам повелитель - улыбнулся и одарил рассказчицу ласковым взглядом. Приметил падишах, что одна хатун смеётся более остальных и перевёл на неё свой светоносный взгляд. Хохотуньей оказалась Ирум, калфа Хюмы Шах-султан. На третий день, когда все собрались в урочный час, повелитель сказал:
- Вчера ты веселилась больше всех нас. Раз ты так смешлива и весела, то расскажи нам что-нибудь.
Ирум смутилась. Она никак не ожидала, что всесильный падишах обратится к ней, да ещё и так просто. Но в священные дни и ночи Рамазана все равны, не так ли? А потому Ирум поднялась из-за стола и сказала:
- Если мой рассказ угодит Вам, повелитель, я буду на седьмом небе от счастья.
И Ирум начала.

История III

Двое торговцев на невольничьем рынке состязаются в умении продавать рабынь. По истечении дня, один оказывается в большом барыше, второй же не выручил ни гроша. Несчастный умоляет приятеля научить его своему мастерству, а тот, вместо ответа, ведёт его к себе в сад и объясняет, что красноречию нужно учиться у природы.

Где и когда это случилось, мне неведомо - то ли здесь, в Стамбуле, то ли в Кафе, то ли в Эдирне, а то и в другом каком городе. Но произошло это в одном из тех городов, где есть невольничьи рынки. На одном-то из оных и торговали по соседству живым товаром два почтенных человека. Первого звали Кель Хайдар, второго - Кель Хайрулла. Оба носили тюрбаны, стараясь прикрыть лысину, оба старались не выставлять напоказ свой завзятый нрав и ум. Торгаши были, что называется, от Бога. Если кому и было на роду написано всю жизнь зычно зазывать покупателей и цветисто расхваливать свой редкостно красивый товар, то только им двоим. Остальные этим молодцам даже в подмётки не годились. Торговля у обоих шла очень бойка, оба обращались с рабынями бережно, держали их чисто, чтобы всякому было приятно любоваться ими. А ведь в народе говорят: если уж глаз за что-то зацепится, то человек душу будет готов прозакладывать, лишь бы заполучить желанную вещицу. Но уж если речь идёт о красивой невольнице...
Словом, так и шло время. Кель Хайрулла и Кель Хайдар вели своё дело, не заглядывали в карман друг другу, но ведь всё только до поры. Вот и между двумя приятелями вышел спор.
- Уж не взыщи, друг Хайдар, но в торговом деле я сведущ больше твоего. - сказал как-то Кель Хайрулла.
- С чего бы? - поднял кустистые брови Хайдар.
- А с того, почтенный, что у меня язык лучше подвешен. Я умею так задурить голову, что всякий за глаза возьмёт любую из моих рабынь за тройную цену.
Хайдар насупился. Впервые в жизни взяло его за живое, захотелось ему доказать приятелю, что и он не хуже.
- Постой, брат, не хвались. Если язык хорошо подвешен, а в голове только тамариск да верблюжья колючка, то не прогневайся. Я, хвала Аллаху, стою на этом рынке уж десять лет и за всё время ни разу не был в накладе.
- Зато у меня торговля ведётся бойчее, чем у тебя. - не унимался Хайрулла.
- Эге, уважаемый, мне ли не знать. Только мой тебе совет - не превозносись раньше срока. На всякого коршуна найдётся меткий стрелок. На всякий ум найдётся другой.
- Ставлю тысячу динаров, если завтра не обойду тебя и не продам больше красавиц! - вскипел Кель Хайрулла. Глаза у него загорелись, под тюрбаном, на голой, как обтёсанный брус, макушке выступил пот.
- Добро. - отвечал Хайдар. - Купеческое слово твёрже камня, крепче железа.
На другой день оба приятеля трудились, не покладая рук. Никогда у них так споро не шло дело. Видно, Аллах решил подшутить над друзьями и сделал так, что ни один не мог взять верх. До самого заката шло у них состязание. Наконец, осталось у купцов по одной рабыне. Аккурат перед тем, когда базар должен был уже закрываться, подошёл к Хайдару последний покупатель и купил хорошенькую девушку-русинку за немалые деньги.
- Вот видишь, - поучительно сказал он, - моя взяла.
Хайрулла стоял с таким лицом, словно с бедолаги только что сняли удавку.
- К-как тебе это удалось? Не джинн ли тебе помогал? Не он ли тебе нашёптывал заветные заклинания, чтобы всякий кидался на твоих оборванок, как сумасшедший?
Хайдар усмехнулся.
- Видишь ли, братец, ты хвалился своим языком. Слышал я, каково он у тебя подвешен. Ах, Хайрула, ах, кто ж такими словами расхваливает девушек?
- А как же их по-другому хвалить?
- А вот так. - начал Хайдар наставительно. - Ты говоришь: "Вот быстроногая лань из сербских земель". А я бы сказал: "Вот чудесный сосуд! Если наполнить его мужским молоком, то прибудет в ваш дом счастье и благодать."
Прыснул Хайрулла:
- Что это, уважаемый, за молоко такое? Нешто и я, и ты - дойные коровы?
- Это тебе загадка. Разгадаешь - твоё счастье и твой барыш. Дальше ты говоришь: "Вот податливая газель из украинских степей". Фуй! Что им твои украинские степи! Вот как надо: "Перед тобой - сама Османская империя! Вот манисские горы с верхушками, которые играют на солнце, как малиновый бархат султанского кафтана. А это - причерноморская яйла, на которой так удобно возлежать в часы досуга. А эти ноги... О, эти ноги - словно два берега Пролива. Благо тому, кто достанет до самого его дна и отыщет несметные сокровища, таящиеся в нём..."
Хайрулла слушал и млел. От речей друга поднялся тяжёлый заступ, и бедняга вынужден был покинуть приятеля, чтобы взрыть чернозём своей супруги, которая уже давно ждала, когда трудолюбивый пахарь порадеет об её стосковавшейся ниве. На другой день купцы встретились, и Хайдар принял из рук товарища свою тысячу динаров.
- Да вознаградит Аллах тебя и твоё красноречие. Ночью я спускался в ущелья и вскапывал унлую землю. Иншалла, через девять месяцев я стану обладателем счастливого клада.
Хайдар рассмеялся:
- Вот видишь, дружище, теперь ты понял, как надо вести дела. Если уж у тебя, человека опытного, мотыга, застоявшаяся без дела, перестала ржаветь и громко зазвенела, то каково простым людям!...
На том они и разошлись.

Отредактировано Ирум-хатун (2018-11-17 19:11:26)

+1

4

Слушатели смеялись до упаду, иные из них не могли на месте не усидеть - так им понравился рассказ Ирум-хатун. После трапезы, которая показалась ещё вкуснее, будучи приправленной такой остроумной повестью, все отошли ко сну. Следующий день минул, как одно мгновение. Вечером повелитель вновь собрал всех, и когда на небо выкатилась первая звезда, сказал:
- Сестра моя, жемчуг в моём венце, Айшехан, твоя очередь.
Не сразу поднялась Айшехан с места. Все ждали, что у госпожи есть в запасе какая-нибудь весёлая история, которая скрасит часы сухура. Не хотелось благочестивой султанше сквернословить в священные дни Рамазана, но ей припала на мысль одна повесть, которую пересказывают по всей империи, перевирая места и имена.
- Мой царственный брат и повелитель, - обратилась Айшехан к падишаху, - да не покажется тебе моя история скучной, ибо то, что поведала вчера Ирум-хатун - настоящее лекарство для тех, кто страдает от тоски. Смею однако уверить, что и мой рассказ не лишён некоторых вольностей. Я бы не стала открывать его суть в такой час, но и уступить нашей Ирум, чей язычок необыкновенно остёр, тоже не желаю. Итак, слушайте.

История IV

Промотавшийся кутила берёт у ростовщика тысячу акче. Не сумев вовремя отдать долг, он сговаривается с женой заимодавца, и та, оставшись довольной сделкой, убеждает мужа простить и отпустить должника с миром.

Случилось это не где-нибудь, а в нашем благословенном Стамбуле, который так изобилует богатыми людьми. Особенно много богачей набило свои карманы неправедным делом ростовщичества. Не знаю уж, когда это зло будет искоренено, но пока этого не случилось, то и история моя будет гулять в народе, как ветер по берегам Мраморного моря.
Итак, жил в Стамбуле молодой бей по имени Чагры. Высокий, статный, лицо бело, усы и бородка чёрные, плечи широкие, а голос... Не мне, право, вам рассказывать, какой славный певец был этот Чагры. Не одна девушка в городе сохла по голосистому красавцу, у которого и уд, и тамбур так и пели в руках, а сам он не уступал в певческом искусстве соловьям из султанского сада. Одним только и был не хорош бей: никак не умел он удержать деньги в своих руках - то и дело спускал их то в игре, то на джирите, то одаривал гулящих девиц (да простит Всевышний такие мои речи) шелками и дукатами. Кутил Чагры так, что о его попойках говорил весь голод. Степенные муллы и учителя медресе, услышав имя этого гуляки, сплёвывали на сторону, а благочестивые отцы семейства зарекались иметь с ним какое-либо дело. Но не слишком горевал Чагры о своём добром имени. Худая ли, добрая, а всё ж-таки, слава.
Гулял себе гулял Чагры-бей, спускал отцовское богатство, и вскоре увидел, что на дне его сундуков осталось совсем мало золота. Тогда, чтобы поправить дело, пошёл он к ростовщику по имени Джехди Кривой. Верно ли это, не мне судить, да только говорят, что у Джехди денег куры не клевали, да и сам-то он кривым сроду не был - перешло к нему обидное прозвище от кого-то из родни. Не то от деда, не то от прадеда. Ударили по рукам, пожелали друг другу благоденствия, и вручил ростовщик своему гостю тысячу акче. Если с умом их тратить, то можно ещё долго слыть в Стамбуле первым повесой без ущерба для себя. Но не таков был Чагры - не желал он слышать о мере и здравом смысле, горстями бросал червонцы направо-налево. А между тем подошёл уговорённый срок. Бей наш хвать-похвать - ломаного куруша за душой не осталось. Пришлось идти на подворье к Кривому - просить отсрочки.
С утра пораньше оделся Чагры, умылся, помолился, испросил у Всевышнего удачи для себя и пошёл куда сказано. Не случилось Джехди-эфенди дома, ушёл по своим делам. Зато осталась в доме его молодая хозяйка Хошьяр-хатун.  Шайтан ли сунул в руку, или сам Всевышний надоумил, а только взял с собой Чагры любимую лютню. Видит он, что мужа дома нет, пристроился на крыльце и завёл:
- У месяца серебряные подковы, а у моей Хошьяр - золотые. У солнца красная бахрома на подоле, а у моей Хошьяр - драгоценный пояс.
Услышала такие песни молодая хозяйка, вышла на двор.
- О ком твоя песня, бейзаде?
- О той ясноокой, что недалече живёт, твоё имя носит.
Улыбнулась женщина. На всей улице больше не было турчанки, которая носила бы тоже имя.
- Спой ещё!
- Мои песни не даровые, а продажные. А коли торговаться не хочешь, то прощай, щедрая ханым.
Хошьяр рассердилась.
- Что просишь? Знаешь ли ты, что за человек мой муж? Такого богатого по всему Стамбулу не сыщешь.
Чагры приободрился и запел:
- У гвоздики-каранфила лепестки алые, а у моей Хошьяр уста сладкие. Поцелует раз - на щеке роза вырастет, поцелует другой - сад распустится.
Понравились такие слова легковерной женщине. Подскочила она к Чагры и расцеловала его в обе щеки.
- Пой дальше, красавец, только открой, где такой голос взял, у какого мастера сторговал?
Чагры смеётся в усы, перебирает струны и поёт-заливается:
- У черкешенок ручки белые, мягче льна-стланца, а у моей Хошьяр ручки нежные, бархатные. Обними разок - всё скажу тебе.
Обняла певуна Хошьяр, так что рёбра затрещали. Закипела в ней кровь, разгорелись глаза. Говорит она гостю:
- Иди в дом - там петь сподручнее. У соседей уши чуткие, услышат - донесут моему постылому, иблис его побери.
Послушался бей, вошёл в чистую комнату, уселся на кошму и поёт:
- У гречанок ножки точёные, быстрые, резвые, а у моей Хошьяр - краше мрамора.
С полуслова поняла Хошьяр, раскраснелась, как новобрачная, но приподняла свои тонкие шальвары, закатала их сколько было возможно, показала гостю свои стройные белые ножки. После того не знал удержу Чагры - пел-заливался так, что век бы слушала хозяйка. До того дошёл, что завёл такой стих:
- Говорит мне Зима: я белым бела, а я ей говорю: не твоя взяла. Погляды-ка ты на мою Хошьяр, на её грудь белоснежную.
Когда сходятся двое молодых да красивых, известно что бывает. Добро бы ночью, а то среди бела дня... Хорошо, что ростовщик заказал себя только к вечеру дожидаться.
Наигравшись и натешившись вдоволь, Чагры в последний раз взял свою лютню и запел:
- Спросила меня любимая: где ты взял звонкий голос, у кого сторговал его? Отвечал я своей чернокосой: поверил мне его один колдун за целую тысячу акче. Владей, говорит, весь свой век, да уговору не забывай. Позабыл я положенный срок, не принёс обещанную тысячу. Будь мне заступницей перед чародеем, упроси его, умоли за меня. За это я о тебе много песен сложу, тебе самой утешу и угожу.
А Хошьяр до того понравился звонкоголосый повеса, так припали до сердца его бойкие глаза, его пряные речи, что захотелось ей, бесстыжей, и дальше этак утешаться, от мужа тайком. Обещала она за бея словечко замолвить, да так, чтобы муж долг простил.
Проводила хозяйка своего нежданного гостя, сидит, мужа дожидается. Вернулся тот, она сейчас к нему:
- Горе нам, эфенди. Приходил ко мне дервиш и сказал: передай своему мужу, чтоб простил долг тому, кто последним брал у него взаймы. Если не простит, погибнет и дом, и род наш. А пуще всего золота жалко.
Джехди был и скуп, и набожен одновременно. Не хотелось ему беду на свой дом накликать. И хоть был он ростовщик, но во всякие приметы верил и слова божьих людей всегда за чистую монету принимал. На следующий день сам пришёл он к Чагры, выпил с ним крепкой араки и простил долг. Не знал ведь он, что на самом деле творилось, пока его дома не было, а Чагры мигом смекнул, угостил-упоил своего заимодавца и отпустил с миром. С тех пор что ни день, то слышится в ростовщиковом доме звон струн да весёлые песни Чагры-бея. Вторит ему тоненький голосок Хошьяр-хатун, а Джехди Кривой и знать ни про что не знает.

+1

5

Ох, и смех стоял в саду, когда Айшехан-султан пересказывала непристойные песни Чагры-бея. Переглядывались госпожи, паши прятали в усы и бороды многозначительные улыбки, только Кёзбекчи сидел мрачнее тучи. Он-то знал, что всё то же самое можно спеть о Фатьме-султан, которая красотой и самому солнцу не уступит. Хмурый вид визиря не ускользнул от внимательных очей падишаха, и когда наступил следующий день, он велел Юсуфу-паше подняться и промолвил:
- Вчера ты был сам не свой, паша. Грех тебе сидеть с таким лицом в такие прекрасные дни. Если не хочешь понести наказание, расскажи нам что-нибудь из тех историй, что пересказывают у вас в Карамане, коим ты управлял до недавнего времени. Если твоя повесть придётся нам по душе, я щедро награжу тебя.
В глазах Кёзбекчи загорелся огонь жадности. Что-что, а серебро и злато он любил. Поднявшись и откашлявшись, паша заговорил так:
- Мой падишах, мне первому из мужчин выпало расказывать истории в этот священный месяц. Именно поэтому я не хочу ударить в грязь лицом ни перед Вами, ни перед госпожами. Иншалла, мой рассказ придётся Вам по сердцу.

История V

Некий Хасан-эфенди долгое время проводит в мейханах, не ночуя дома. Родные и друзья стыдят его, пытаются выведать причину такого поведения. Наконец, он сознаётся в причине своих страхов, узнав о которых вся родня и соседи поднимают его на смех.

Уж если Айшехан-султан, известная на весь свет своим целомудрием и скромностью, воздержанностью в мыслях и речах, рассказала такую уморительную историю, то мне не след гнушаться такими баснями, которые не во всяком доме пристойно рассказать. Но раз сам повелитель желает, чтобы мы все беседовали запросто, то я чаю для себя его милости и снисхождения к своему косноязычию, ибо я не мастер плести словесный бисер.
Недаром в народе говорят, что сколь дурака ни учи, ему и могила ума не прибавит. А хуже того, если этот дурак ещё и суеверен. Пример Кривого Джехди напомнил мне один занятный случай, и это не выдумка, а чистейшая правда.
Жил недалеко от Капалы Чарши некто Хасан. Человек не богатый, но и бедняком его язык не повернётся назвать. Богобоязненный, честный, но недальнего ума, этот Хасан старался придерживаться законов шариата во всём, даже в мелочах. Домашних держал он в чрезмерной строгости, требуя неукоснительно следовать каждой букве Корана и Сунны. Однако не добро, а лихо бывает тому, кто не умеет толковать мудрых словес и зреть в корень. Не удивляйтесь же, о, благословенные, что однажды Хасан внезапно покинул своё жилище и начал перебиваться со дня на день где придётся. Родственники жены забеспокоились, стали искать незадачливого главу семьи по городу и всякий раз заставали его в разных местах. Дошло дело до того, что женины братья несколько раз застукали беднягу Хасана в мейхане. Ежели вы, о, те, кто слушает со вниманием, думаете, что почтенный мусульманин коротал свой досуг в объятиях распутниц, разуверьтесь. Не следует делать поспешные выводы, не так ли? Братья увидели Хасана в жалком состоянии. Затравленный взгляд, трясущиеся руки и речь как у безумца - всё это указывало на то, что несчастного агу что-то страшило.
- Стыд тебе, Хасан-эфенди, сидеть здесь, когда твоя жена терпеливо ждёт тебя дома.
Хасан, услышав про жену, затрясся, как заячий хвост и залепетал:
- Бей меня гром, разите меня молнии, а я свой волей в дом не вернусь. Уж я и так на Страшном Суде не оправдаюсь перед Аллахом за то, что сотворил с моей благоверной. И как меня, срамника, ещё земля носит!
Шурья приступили к Хасану с расспросами - расскажи да расскажи, да тот ни в какую. Молчит, отмахивается, лепечет про небесную кару да про адские муки. Наконец, набил он родственникам такую оскомину своими причитаниями, что женины братья уже хотели поколотить дуралея, да страх побоев развязал несчастному язык.
- Случилось это две недели тому назад. Вернулся я в дом после вечернего намаза. После долгой молитвы, моя плоть горела, как раскалённый песок в пустыне. То и дело я представлял свою любимую, пока мулла возглашал священные слова, а правоверные кругом припадали к земле. Наконец, почувствовал я, что телесный росток пробивает покровы ткани, ему тесно в шальварах, в полах моего халата. Перед глазами - греховный морок и запах тех прелестей, которые женщине дозволено открывать только перед господином. Осёл! Если бы я мечтал о том, что разрешено, но ум мой взывал к удовольствию, которое не приводит к деторождению - к удовольствию, путь к которому окольный, тайный, задними дворами и закоулками. Придя домой, я обошёлся с моей желанной так, как обходятся янычары с молоденькими банщиками или танцорами кёчек. Моя болезная кричала, жаловалась и плакала, но я был непреклонен. Росток пробил недозволенную землю, посягнув на сокровенное и неестественное. И вспомнил я проповедь нашего муллы, который сказал, что тот, кто разрешит себе сажать яблони на задворках, надеясь, что урожай будет столь же богат, как и в саду, где солнце Всевышнего щедро озаряет землю, у того из всех отверстий полезут земные и водные гады в таком изобилии, что не будет от них спасения - они источат тело изнутри. Испугавшись, что скоро из меня начнёт лезть всякая дрань, я перестал ночевать дома. Стыдно мне и перед Всевышним, и перед женой, и перед стенами своего жилища, которое погибло бы от нечестивых тварей.
Шурья слушали, держась за животы. Подняли они бедного Хасана, отвели его домой и пригрозили нещадно побить, если он не попросит прощения у супруги и не придёт с нею к миру и согласию. Хасан исполнил всё по их наущению. Слышал я, что молодая так потом привыкла к таким забавам, что в той семье ещё долго не было детей. И земных гадов, равно как и водных, тоже.

+1

6

Рассказ произвёл небывалое впечатление. Женщины стыдливо прятали глаза, иные из них возмущённо перешёптывались. Мужчины же смеялись так, как не смеялись все янычары и сипахи, если их свести вместе. Ибрагим-хан нахмурился. Видимо, ему история паши показалась не только не забавной, но и недопустимой.
- Ты перешёл все границы, паша. - сказал султан, грозно взглядывая на Кёзбекчи. - До сего дня ещё не было рассказано ничего более непотребного, чем то, что поведал нам ты. Повесть твоя смешна и поучительна, но в ней упоминаются такие вольности, о которых не след говорить здесь. Но я буду милостив и не подвергну тебя наказанию.
Разошлись все поздно. У всякого был на устах грозный ответ падишаха, все только и делали, что перемывали косточке Юсуфу-паше, который сильно упал в глазах повелителя.
На шестой день Рамазана, когда всё честное собрание вновь сошлось в Хасбахче, Ибрагим-хан хазретлери обратил свой взор на Бейхака-агу. Как глава янычарского корпуса, тот имел честь присутствовать на столь пышной трапезе, хотя и не доводился роднёй никому из присутствующих. Будь он женат на ком-нибудь из султанской семьи, ему бы никто и не запретил прийти сюда, но Бейхак не унывал, ибо он знал: ему место здесь, подле власть имущих. Он и сам - власть, железная, звенящая, кровавая власть.
- Бейхак-ага, - начал повелитель, - вчера Кёзбекчи рассказал нечто такое, что если ты, глава янычарского корпуса, не одолеешь его в искусстве смешить слушателей, я собственной рукой сниму с тебя твой ускюф и отправлю на самую невыгодную должность.
Сказано это было с улыбкой, но Бейхак знал норов государя и решил не искушать судьбу.
- Мой султан, - ответствовал янычарский ага, вставая и прижимая руку, сжатую в кулак, к сердцу, - воистину, меж нами, янычарами, гуляет много разных историй, которые по содержанию своему куда более непристойны, нежели та, что рассказал вчера паша хазретлери. Посему не гневайтесь на Ваших рабов и соблаговолите отнестись к тому, что поведаю я, с лёгкой душой и чувством юмора.

История VI

Одна молодая девушка, обыкновенная жительница Стамбула, однажды тёмной ночью ошиблась кварталом и зашла вместо своего дома... в янычарский корпус. Янычары, обрадованные невесть откуда залетевшей к ним сладкоголосой птичке, решили приятно воспользоваться ситуацией и провести время с пользой не только для души, но и для тела. Однако девушка уговаривает их сначала отгадать три её загадки, которые она будет загадывать им каждый день. Если ни одна загадка не будет разгадана, то девушка останется невинной столько, сколько она сама захочет. Если же хотя бы одна из загадок будет разгадана, янычары могут наслаждаться ей сколько им будет угодно. 3 последующих дня девушка ходит к янычарам и загадывает им загадки, и ни одна из них не разгадана. Когда же наступает последний день, девушка понимает, что янычары не остановятся и всё равно будут требовать желаемое. Она решает пойти на хитрость, послав вместо себя девушку, похожую на неё как две капли воды. В результате такой хитрости все остаются довольны, и янычары, и девушка.

Не так давно в Аксарае жили две девушки. Одна из них турчанка, вторая - гречанка. Одна жила в зажиточной семье, другая же вечерами гуляла с непокрытой головой по городу, приманивая тех из мужчин, кто падок на продажную любовь. И вот как-то, возвращаясь с рынка, где в тот день продавались небывалой красоты ткани, богатая турчанка загляделась канатоходцев, чьи канаты были протянуты под крышей в той части базара, которая была крыта. Загляделась, залюбовалась и забыла про ход времени. Опомнилась только когда народ вокруг неё стал редеть. Вышла хатун на свежий воздух, глядь - а на дворе поздний вечер. Беда да и только! С какими же глазами она покажется дома? Поникшая, пристыженная, кляня себя за детскую беспечность, бедняжка шла куда глаза глядять. Личико у неё было прикрыто яшмаком, но так как на улице уже почти не было людей, а тем, которые не успели дойти домой, было решительно всё равно. Так что хатун безбоязненно открыла лицо и пошла по знакомой, как ей казалось, улице. Ноги, однако, завели красавицу совсем не к дому, а к янычарскому корпусу. В темноте девушка даже не сразу разглядела, куда её занесла нелёгкая, а когда к ней приблизились двое дюжих стражей ислама, было уже поздно. Янычары, приняв девушку за гулящую, схватили её под руки и повели в корпус. Несчастная убивалась, молила отпустить её, сулила все свои богатства, но никто не внял её речам. Желание так ослепило янычар, что они не видели ничего, кроме пригожего лица девушки. Наконец, Аллах смилостивился над незадачливой своей рабой и вложил в её головку одну неглупую мысль.
- Аги, - смело сказала красавица, перестав плакать и причитать, - не моя в том вина, что я по неопытности перепутала улицы и вместо отчего дома оказалась здесь. Но вам будет великий грех, если вы тронете меня хоть пальцем. Вижу я, что мне или пропадать здесь, или выполнить то, что вы хотите от меня, ибо живой вы меня не выпустите. Поскольку наша вера допускает выбрать меньшее из зол, я выберу жизнь. Но не думайте, что я соглашусь просто так. Прежде ответьте на три моих вопроса, которые я задам вам в три следующих дня. Ответите хоть на один - я смирюсь перед вами, не разрешите ни одного - пеняйте на себя.
В первый день день хатун спросила:
- Что такое, чего у дервиша и янычара по одному, у дефтердара два, а у муллы и вовсе нет?
Думали аги, ломали головы, но разгадки так и не нашли. Отпустили девушку восвояси.
На следующий день красавица спрашивает:
- Что у женщины в избытке, у мужчины в достатке, а у ребёнка нет совсем?
Один из янычар выкрикнул:
- Любовное желание!
Девушка рассмеялась и помотала головой, мол, неправильно. Пришлось янычарам и на этот раз отпустить желанную добычу. На третий день хатун задала такой вопрос:
- Чем можно вечно любить и девочку, и женщину, и старуху?
Тут поднялся и вовсе такой хохот, что хатун поняла: нашли янычары разгадку, только не ту.
- Не смейтесь, аги. Думайте не мужской доблестью, а умом. Только сердце может в равной степени любить и девочку-дочку, и женщину - жену, и старуху-мать. То, о чём подумали вы, может быть, и верно, да недолговечно. Мужская доблесть капризна и может изменить, а сердце при человеке остаётся до самой смерти.
Янычары зароптали. Поняли они, что загадки были просты, но похоть застила разум, скрывая ответы, которые лежали на поверхности. Еле-еле вырвалась девушка от своих отгадчиков, бежит, а сама думает, как от беды спастись: просто так янычары уж не отступятся, силой вырвут своё. Тут как раз идёт греческая красавица. Волосы и лицо непокрыты, в очах огонёк, на губах усмешка.
- Постой, сестрица! - зовёт турчанка. - Золотом осыплю тебя, ежели выручишь.
Пошушукались они, пошептались, потом турчанка и говорит.
Приходи ко мне нынче - дам я тебе своё платье. Оденешься и пойдёшь в янычарский корпус. Обижена не будешь - ни мной, ни доблестными нашими львами.
Гулящая только тому и рада. Не сопутствовала ей удача в тот день, никого она в свои сети не завлекла, а тут такое счастье! Поменялись девушки платьями, и пошла фахише к янычарам. Долго утешались свирепые аги, долго гостила у них красавица. И так все остались довольны, что потом ещё долго хаживала гречанка на ту улицу, пока не повытрясла из янычар их последние акче. К тому времени уж вся правда раскрылась, но никому это было не досадно.

+1

7

Женщины слушали янычарского агу, как заворожённые. Особенно хорошенькие служанки не сводили глаз с Бейхака-аги. Оно и понятно - красавец, силач, да ещё и такой прекрасный рассказчик! Кроме того, всем слушательницам льстило, что молодая девушка обвела вокруг пальца весь янычарский корпус. Падишаху, который внимал повествователю с особым вниманием, рассказ чрезвычайно понравился, и он, смеясь, сказал:
- Будь тут Эркин-ага, он бы непременно нашёл, что возразить. Но коль скоро его нет, примемся за трапезу.
За столом все только и говорили о смелой хатун, которая нашла остроумный выход из положения. Кёсем-султан шутила, что её окружению явно недостаёт таких умных и остроязыких красавиц, как эта девушка. Наконец, сухур подошёл к концу, и все разошлись, вдохновлённые и ободрённые. Седьмой день, а точнее, его вечер, обитатели дворца встретили на том же самом месте. Султан обвёл взглядом всех присутствующих, словно выбирал того, из чьих уст польётся мёд поучительного рассказа на сей раз. Взор повелителя остановился на Эмине Ферахшад.
- Моя кроткая хасеки, моя Эмине, порадуй нас историей, которая известна тебе.
Эмине покорно поднялась, поклонилась повелителю и валиде-султан, после чего заговорила:
- На своём коротком веку я слышала так мало занятного, что не могу припомнить ничего стоящего. Впрочем, есть у меня в запасе один случай, который заставит женщин улыбнуться, а мужчин призадуматься.

История VII

Вдовый ткач ходит дарит некой Назлы-ханым дорогую материю. Не зная, чем отдариться, та соглашается выйти за него замуж. Меж тем с галер возвращается муж Назлы и приходит в родной дом. Назлы спроваживает постылого так ловко, что тот не смеет больше ступить на свой собственный порог.

Что за красавица была Назлы-ханым! Лицо круглое и белое, брови чёрные и густые, губы пухлые и такие алые, что плод граната стыдится наливаться солнечным светом, а цветочки чахнут от зависти. На крепком и полном стане хорошо держится дорогой пояс, подаренный отцом, на резвых нагах поигрывают малюсенькими камешками новые чувяки, а платье с чудными рукавами так мягко и приятно льнёт к телу, что век бы его не снимать. А всё от чего? Оттого, что красивому и весёлому всё к лицу, а невзрачному да понурому - что ни надень, всё не впору. Нрав у Назлы живой и ласковый, ко всем-то она с улыбкой да с добрым словом, а пуще всего - к ткачу Бекиру, вдовцу из Бешикташа.
Часто видел Бекир свою чернобровую на базаре, статную, в пёстром платье, с подведёнными глазами и нарумяненным личиком, с красивыми пальцами, изузоренными хной. Не мог отвезти глаз вдовый ткач от Назлы, когда она выбирала для своей комнаты новый ковёр... Всякий раз, как входила она в его лавку, сердце у вдовца цвело и пахло, как розовый куст. Наконец, не выстоял он перед женской прелестью, решил Бекир, что лучшей жены, чем Назлы, ему и сами небесные силы не пошлют. Выбрав самый красивый ковёр и закупив у знакомого купца самые тонкие и роскошно расшитые ткани, пошёл ага к дому своей желанной. Долго и весело гостил он у Назлы, не зная отказу ни в чём. Даже свежий шербет из розовых лепестков был не так сладок, как уста красавицы. Много времени прошло, прежде чем вымолвил Бекир своё предложение.
С великой радостью согласилась Назлы выйти за тороватого ткача. Собран был махр, закончились приготовления к свадьбе, пригласили муллу. Вошёл почтенный эфенди в дом, сел и раскрыл Коран. Свидетели, жених и невеста, все немногочисленные, что были в комнате, благоговейно замолчали. Только полились священные слова писания, как кто-то застучал в дверь, да так сильно, что все содрогнулись. Выглянул в окно один из свидетелей, и говорит:
- Какой-то оборванец, ханым. Просит, чтобы его впустили ради Аллаха.
Глянула и Назлы в окно, глянула - и побледнела. У дверей стоял муж, которого за убийство человека приговорили к десяти годам галер. Ахнула двумужница, но не растерялась. Велела она всем уйти в заднюю комнату, а сама скинула с себя брачную вуаль, накинула платок чёрного цвета и, заранее пустив обильные слёзы из обоих глаз, отворила.
- Жена! - вскрикнул вернувшийся муж. - Неужто ты не узнаёшь своего Рызу?
- Иди прочь, дух! - с плачем выговорила Назлы. - Будь мой Рыза жив, он назвал бы меня по имени, как называл всегда! Будь мой Рыза жив, он пришёл бы ко мне не таким оборванным, заработал бы на добрую одежду. Будь мой Рыза, наконец, жив, он бы нашёл в себе силы раздобыть для меня подарок, как бывало всегда. Ты - не мой Рыза. Моего Рызы нет на свете!
И, зарыдав ещё пуще, Назлы заперла двери на замок. Бедный муж, поняв, что его уже давно похоронили в этом доме, поплёлся в дергях Азиза Махмуда Хюдайи, назвался другим именем и стал жить дервишем. А Назлы сочеталась вторым браком, прибрала к рукам и Бекира, и его деньги, и его неутомимый станок, который за всю долгую и счастливую жизнь ни разу не ломался и делал счастливой молодую ткачиху, настолько счастливой, что по дому уже скоро забегало с десяток детей. Пусть и наша династия так же цветёт, как цветёт древо той крепкой семьи.

+1

8

Мужчины сочувственно кивали головами, слушая рассказ Ферахшад-султан - они явно сочувствовали бедному Рызе, которого так неласково встретили у порога собственного дома. Женщины же переглядывались и перешёптывались так, что сразу стало ясно: большинство слушательниц одобряют остроумие Назлы и тот выход из положения, который она так ловко нашла.
- Эмине-султан, сама того не зная, дала всем мужчинам добрый совет. Своей историей она призвала правоверных не совершать преступлений, чтобы не оказаться в таком положении, как этот Рыза. Иншалла, никого из Вас нечистый не толкнёт на неправедный путь.
После таких слов трапеза показалась особенно вкусной и благотворительной для желудков. Сухур завершился благочестиво и весело, все возвращались в добром расположении духа.
Восьмой день выдался дождливым, ливень не прекращался целые сутки, и Ибрагим решил собрать всех домочадцев на террасе. Столы были расставлены и накрыты, свежие яства и чудесные напитки радовали глаз и будили аппетит.
- Хранитель покоев, - обратился падишах к Фехми-аге, - ты послал за Михрибан-султан?
- Михрибан-султан уже в пути, повелитель. - ответствовал хасодабаши. - А не будет ли против валиде?
Султан улыбнулся:
- В месяц Рамазан нельзя быть против того, что правитель османов принимает в своём дворце тех, кто заслуживает счастье, а Михрибан-султан много вытерпела. Как-никак она мать моего любимого брата Хюсейна, да покоится он с миром, а значит - часть нашей династии. Хочу, чтобы она хоть один день провела с нами. И рассказала что-нибудь.
Понемногу стали собираться члены семьи, Михрибан же прибыла позже всех. Она заехала на заветное место, почтить память своего драгоценного сына. Когда все расселись, повелитель сказал:
- Михрибан-султан, сегодня Вы с нами. Поскольку завтра Вы снова вернётесь в Старый дворец, расскажите что-то, что развеселит наши души и сердца.
Хасеки, которая была ещё не совсем в духе, замялась и долго подбирала достойный случай, который было бы уместно описать за столом. Наконец, она заговорила, и все затаили дыхание.

История VIII

Ходжа Сейфеддин промышляет тем, что обманывает честных женщин, обещая им за определённую награду сглаз и порчу соперниц, благосклонность мужей и достаток в доме. Однако находится одна умная ханым, которая разгадывает хитрости ходжи и возвращает своё с лихвой.

В городе Варне жил один турок по имени Сейфеддин. Тяжко ему было жить среди неверного народа, но что поделаешь, коли из родного Карамана его выслали из-за одного неприятного случая. Да что пустое поминать - что было, то быльём поросло. Когда-то Сейфеддин закончил медресе и стал учителем, однако его отстранили от должности за множество погрешностей, а суровый санджак-бей сослал Сейфеддина к болгарам. Не усидел Сейфеддин в Варне и месяца - отправился в хадж, замаливать свой грех корыстолюбия. Возвращаясь из Мекки, товарищи Сейфеддина устроили привал. Один из попутчиков проснулся оттого, что из-под его головы кто-то вытащил мешок с одеждой. Сейфеддин, который вскочил вместе с остальными, бросил:
- Ищи пропажу под головой погонщика верблюдов.
И действительно! Под его-то головой мешок и оказался. С тех пор все стали считать Сейфеддина любимым рабом Всевышнего, а сам он поверил в то, что после паломничества в нём открылся чудный дар. В Варне он продал свой дом, переехал поближе к рынку, обставил свой дом разными причудливыми штуками - диковинными светильниками, книгами с каракулями, расставил курильницы, разложил поддельные звёздные карты, а после пустил слух, что он, ходжа Сейфеддин, сможет снять любую порчу и сглаз, отыскать любую пропажу и помочь в житейских неурядицах каждому, кто окажется в его доме. Слух распространился по городу в считанные часы, и к ходже стали стекаться посетители. Были тут и свои братья, правоверные, и болгары, и бошняки, и помаки, и даже кое-кто из путешественников. Особенно частыми посетительницами ходжи были женщины и молодые девушки. Одни просили средства, чтобы пробудить в мужьях желание, другие закладывали платочки и перстеньки, лишь бы нашкодить сопернице. Сейфеддин охулки на руку не клал, подсовывая каждому своё - кому мешочек с волшебной землёй, кому кошачьи глазки, засушенные в склянице. И всё - с уверениями, что каждое снадобье подействует через час после применения. Прошёл год, а то и два, и ходжа здорово набил золотом свои сундуки. На исходе был уже третий год, и только тогда по народу поползли слухи, что всесильный кудесник, хаджи, дурит добрых людей. И вот нашлась, наконец, на Сейфеддина управа. Жила в Варне вдовушка по имени Ялица, не нашего вероисповедания, но зато такая умная и хваткая, что и самого чёрта не испугается. Давно Ялице хотелось вторично выйти замуж, да никто из зажиточных болгар почему-то не хотел брать её в жёны, хоть вдрва была и писаная красавица. А что уж говорить про юнаков - те и вовсе нос воротили от разбитной женщины, которой палец в рот не клади. И тогда решила вдова: хоть за турка, да замуж.
Пришла Ялица к ходже, села напротив него и заговорила:
- Гадай мне, эфенди, счастье. Хорошо гадай, обижен не будешь. Два года я живу вдовой, а ещё молодая, кровь играет, сердце горит.
Хаджи был совсем не стар, всего лет тридцать или тридцать пять. К тому же, холостой и бездетный. Болгарка сразу приметила, как смотрит на неё кудесник. Принялся Сейфеддин смотреть на звёздные карты, гадать на кофейной гуще и на цветах граната, творил заклинания, а сам нет-нет да и посмотрит на свою посетительницу. Наконец, говорит он Ялице:
- Выйдешь ты замуж, хатун, но чтоб муж был богат и ласков к тебе, пусти меня в свою клеть - обеднел мой дом на муку и пшено.
Ялица мигом разгадала Сейфеддиновы обиняки, хмыкнула и говорит:
- Приходи ввечеру - пущу тебя в свою клеть.
Не помнил себя ходжа от счастья. Ему давно уже хотелось завести с кем-нибудь любовь, а уж когда в дом пришла такая сдобная, такая крепкая ханым...
Ялица отдала задаток и ушла, только не домой, а к братьям - Демьяну и Мануилу. Рассказала им свой замысел, научила, что и как делать, после чего вернулась к себе. Наступил вечер. Стучится Сейфеддин и говорит:
- Отворяй, хатун, отдавай должок.
А за дверьми сидит не Ялица, а наученная служанка. Она из-за дверей ему:
- Долг в клети, хозяина ждёт, хозяйка моя мерки под муку и пшено ладит.
Обрадовался Сейфеддин, аж затрясся весь. Пошёл он в клеть, только дверь открыл, а Демьян с Мануилом на него так и накинулись. Отходили его так, что до грядущего Навруза не забыть. Лежит ходжа в клети, весь избитый, стонет да охает, клянёт вдовью хитрость и бабью подлость. Выходит тут из-за угла Ялица и говорит:
- Зарекись, ходжа, людей обирать, тогда войду в твой дом молодой хозяйкой, и клеть моя никогда не будет заперта для тебя.
Хаджи ей:
- Змея, всем змеям змея, что ты сотворила! Как я теперь на ноги поднимусь? Как рукой пошевелю?
Ялица зло усмехается:
- А людей обманывать мог, поднималась рука чужое добро забирать за свою ложь? Или давай своему богу клятву народ не дурить, или кликну братьев, и тогда ты живым отсюда не выйдешь.
Заболели от таких слов у ходжи все кости и суставы, зарёкся он промышлять обманом. Подняла его Ялица на ноги, тот на неё глянул, а потом и говорит:
- Беру тебя в свой дом хозяйкой, пусть хоть одно моё предсказание сбудется.
Минуло несколько недель, и объявилась в доме у Сейфеддина-ходжи молодая жена. Не мог муж на неё нарадоваться. А клеть, говорят, до того обильной да богатой оказалась, что ещё долго соседи завидовали чужому счастью.

+1

9

История была принята с небывалым воодушевлением. Все согласились с тем, что женщины умеют извлечь из ситуации двойную выгоду - и обманщика наказать, и удачно выйти замуж.
Девятый день подарил правоверным безоблачное небо и ласковое солнце, так что все вновь переместились в Хасбахче. После вчерашнего ливня трава и цветы выглядели необыкновенно свежо, да и дышалось как-то приятнее. Повелитель произнёс молитву, и все стали рассаживаться. Михрибан среди сотрапезников уже не было.
- Как славно вышло вчера, - заметила Салиха-султан, - эта вдова очень умело наказала проходимца, и себя не обидела.
- Так и надлежит поступать женщинам, у которых есть ум в голове и красота в облике. - заметила Турхан.
- Лишь бы этот ум не развращал душу... - выговорила Ирум несмело, но её слова услышала бойкая Нериман.
- Не тебе бы говорить... - ехидно заметила она. Тут уж вмешалась Кёсем-султан:
- Тише! Вы забыли, в чьём присутствии находитесь? Не смейте так говорить!
Султан поддержал. Он заметил, что Нериман чересчур насмешлива и велел ей припомнить какую-нибудь повесть, так сказать, в наказание. Верная калфа Турхан-султан недолго думала, ей пришла на ум забавная история, которой можно было и позабавить высокопоставленных слушателей, и поддеть Ирум, о которой она уже кое-что знала.

История IX

Торговка тканями, известная меж людьми своим благонравием, в присутствии многих почтенных женщин осуждает нецеломудренных. Той же ночью она привечает у себя янычарского агу. Завистливые соседки следят за любовниками, и на следующем собрании ханже воздаётся за высокомерие.

Всем нам известна одна поговорка: где свято, там и греха полно. Так и в жизни. Жила в Бурсе молодая женщина, тоже вдова, как и вчерашняя болгарка из Варны. Имени её я не упомню, поэтому простите мою забывчивость. Да и важно ли имя, когда речь идёт совсем о другом... На базаре, да и в обществе почтенных жён, которым посчастливилось быть за зажиточными торговцами. Муж той ханым, о которой я веду свой рассказ, торговал тканями и имел-таки порядочно дирхемов на чёрный день. Но как-то раз напился он, бедный, воды из заражённого источника и слёг. После его смерти не осталось наследников, и его дело перешло к жене. Она принялась за дело и успешно справлялась с торговлей, не забывая щедро раздавать милостыню и посещать новых знакомых - женщин из вакфа, таких же обеспеченных, как и она сама.
Как-то, это было в канун праздника, одна из таких хатун созвала к себе всех представительниц богатых семейств. Во время ужина зашёл разговор о том, сколь безнравственны некоторые бесстыдницы, которые забывают о чести и предают память своих мужей. Наша вдова была зачинщицей этого разговора и ставила себя в пример.
- Слава Богу, среди нас нет таких, которые после смерти мужа дарят своим вниманием безбородых юнцов. Печальна их участь в обоих мирах. С тех пор, как ушёл мой Хамид, я ни на кого не взглянула, содержу свою душу в чистоте целомудрия и благодарю Аллаха за то, что он свёл меня с такими добродетельными женщинами, как вы.
Эти и тому подобные речи расточала вдова. Все, как могли, поддерживали её, но чересчур высокомерный тон её понравился далеко не всем. Подошёл поздний вечер. Речистая вдовушка встала из-за стола и, держась за голову, сказала:
- С вашего позволения, дорогие подруги, я вернусь к себе. Голова болит нестерпимо, и я бы рада остаться с вами до конца, да не могу. Хозяйка отпустила её с миром и велела своей служанке проводить гостью до её дома. Только вдова вышла, как все принялись, цокая языками, судить и рядить про её высокомерие и чванство.
- Живёт затворницей и кичится этим? Нет, попомните вы мои слова: тут пахнет тихим омутом, а в тихих-то омутах известно, кто водится.
- Правда, правда! - вторили женщины. - Хорошо бы сбить с неё спесь.
Тем временем служанка почти дошла вместе со своей подопечной до дома, но тут вдова остановилась и говорит:
- Дальше я уж сама дойду. Возвращайся к своей госпоже.
Служанка повиновалась, но дойдя до угла остановилась и прислушалась. Она слышала, как эта гордячка распиналась за ужином, и её брала злость. Стоит девушка за углом, присматривается. Прошло с четверть часа, как к дому вдовы подошёл рослый черноусый янычар. При боку сабля, белый ускюф с "рукавом дервиша", полоскающимся на ветру...
- Это я, моя смуглянка, моя лесная горлица, отвори.
Женщина отперла и впустила янычара к себе.
Тогда служанка потихоньку прокралась к окну и стала подслушивать.
- Есть у меня тугой лук, есть колчан со стрелами - куропаток бить.
- А мне что, ага? Ищи куропаток в лесу, а не здесь.
- Как же не искать, когда передо мной такая славная пташка? Много гнёзд пришлось мне разорить, но такой добычи сроду в руках не было.
После этих слов девушка стыдливо прикрыла лицо руками, постояла-постояла и прочь понеслась - рассказать, что видела и слышала.
На следующий день вновь собрались гости, пришла и вдова. Бледная, с красными глазами, словно ночь не спала. Сели за трапезу. Велела хозяйка внести блюдо, глянула хатун - а на блюде-то куропатки рядком лежат, да всё такие молоденькие упитанные... Дрогнула она, а виду не подала.
Стали есть. Хозяйка говорит:
- Угощайтесь, почтенные, такой добычи сроду ни у кого не было. Спосылала я за нею своих ловцов, много они чужих гнёзд разорили...
Не вытерпела вдова после таких речей. Встала и выбежала со двора. Гости - в хохот, стали дразнить да стыдить вдовушку, которая вчера ещё своим целомудрием хвалилась. С той поры та женщина держала язык за зубами, а свой гордый нрав - в узде. Виделась ли она с тем янычаром после, не знаю, да что, если и виделась - с таких, как она, спрос невелик. Так ли Ирум?

+1

10

Ирум сидела, едва живая от таких слов. Хюма Шах не преминула заступиться за свою помощницу. Как хасеки разумная и незлобивая, она ограничилась одним взглядом, но зато таким, что Нериман вынуждена была прикусить язычок. Махиэнвер, которая сидела тут же и с интересом слушала рассказ, ждала, что вот-вот вспыхнет ссора, но вынуждена была довольствоваться только косыми взглядами султанш, ибо в присутствии повелителя и валиде-султан никто не осмелился бы затевать перебранку.
На следующий день, когда все вновь собрались за столами, повелитель ласково посмотрел на Махиэнвер.
- Моя лунная жемчужинка, ты упала ко мне в руки несколько лет тому назад, подарила нашему роду прекрасного шехзаде и изумительную госпожу, ты - третья по старшинству из всех моих хасеки. Надеюсь ты не сердишься, что в этот священный месяц я решил не соблюдать очерёдность в отношении вас. Сперва рассказывала Шивекар, за нею - Турхан, далее - Эмине. Может быть, и ты почтишь нас своей занятной историей.
Махиэнвер с готовностью встала и поклонилась. Она уже давно ждала, когда повелитель позволит ей говорить.
- Государь, надеюсь развеселить Вас историей, которую слышал Эвлия Челеби, путешествуя вместе с Мелек Ахмедом-пашой по землям Битлисского ханства. Жаль, что самого Эвлии нет среди нас, а, впрочем, может быть, я расскажу и лучше его.

История X

Битлисскому хану сообщают о том, что его первая жена очень набожна и любит заниматься благотворительностью. Хан не понимает намёков и разгадывает их смысл лишь когда переодевается простым крестьянином и тайком следует за супругой.

Давным-давно, в годы правления достославного султана Сулеймана, правил Битлисом один хан. Давно уже вышедший из молодых лет, он, однако, сохранял крепость тела и бодрость духа. Как и подобает всякому правителю, у хана был свой гарем, четыре жены и множество наложниц. Особенно в почёте была первая жена, старшая ханша, как говорят у нас, баш-хасеки. Звали её Хаджер-ан-Нур. Не стану расписывать её красоту, скажу лишь, что ни одна женщина в ханстве и в близлежащих землях не могла сравниться с ней. Но красота мало стоит по сравнению с благонравием. Знал хан, что его первая жена очень богобоязненна, чтит законы шариата, не скупится на садаку и вообще держит себя очень благопристойно. Но как ни хороша ханша, а есть и у неё три соперницы. Со временем стал хан больше внимания уделять молодым своим супругам, и Хаджер-ан-Нур ещё больше ушла в познание веры, если только оно и в самом деле было познанием. Она часто покидала дворец и ходила по городу. Все думали, что ханша выискивает нищих и обездоленных, помогает им, одаривая щедрой своей рукою, и думали бы так и дальше, если бы не евнух Сейфулла, верой и правдой служивший своему хану целых тридцать лет. Однажды случилось ему быть на базаре - выбирать ткани для новой наложницы господина. Повернул Сейфулла голову и увидел женщину, столь богато одетую, что в ней нетрудно было опознать одну из ханских жён. Приглядевшись, евнух увидел серебряный узор на рукавах госпожи, по этому узору узнал он Хаджер-ан-Нур. Она стояла у самой стены и разговаривала с высоким и крепким мужчиной. Невзрачный наряд показывал, что человек он бедный, но сильное тело и чёрная бородка заставили евнуха отойти от прилавка и прислушаться.
- Когда ждать тебя, несравненная? - спрашивал незнакомец.
- После вечернего намаза, у заброшенного источника. Если окажешься дюжим и смелым, как сам о себе говоришь, я отдам тебе свой пояс. Струсишь или не уважишь меня - будешь убит.
Постояли, поглядели друг на друга и разошлись. Ханша в свою сторону, красавец - в свою.
"Эге, - думает Сейфулла, - так вот как радеет наша госпожа о душе своей. Надо будет непременно рассказать хану."
Спокойно выслушал своего слугу битлисский владыка, не найдя в его речах ничего предосудительного.
- Неужели ты, мой верный Сейфулла, думаешь, что я запрещу моей Хаджер-ан-Нур спасать свою душу, помогая бедным? Казна наша полна до отказа, даже если моя супруга будет оделять нищих всю свою жизнь, причём каждый день, и тогда в сокровищнице не убудет, а сверх того прибавится вдесятеро больше.
- Но государь, если смысл моих речей тёмен для Вас, и Вы не разумеете, чем одаривает светлейшая бедных юношей... - и он склонился к уху господина и быстро зашептал. Только тогда хан нахмурился. Перед вечерним намазом оделся он в одежды простолюдина, отстоял службу в мечети и пошёл к заброшенному источнику. Тут увидел он, как идёт Хаджер-ан-Нур, сияющая красотой в месячном блеске.
- Пришёл, не обманул. - тихо выдохнула она, пленительная, пенная и гладкая, как вызревший гранат. Стала она избавляться от своего тяжёлого одеяния, от каменьев, от чудесных башмачков. Не утерпел хан, вспомнил свои прежние ночи с нею, призвал свою силу и бодрость, и долго тихие струи тщетно пытались заглушить человеческие голоса, ласковые слова и вздохи, долго булат примеривал оправу, сладко было ему в резной рукояти, томно и весело было ей, узорчатой, принимать горячую сталь. Когда стихли голоса, сказал хан.
- Ты радела не о душе, а о собственном теле и ждала не меня, а другого. Знай я раньше, что ты такова, снёс бы тебе голову до того, как возлечь с тобою в первую ночь. Одевайся, а завтра отправляйся в дальний мой дворец. Я приставлю к тебе слуг, и будешь ты доживать век свой, не зная меня и не видя лица моего.
Тут только поняла Хаджер-ан-Нур, кого она так щедро одарила своей любовью. Со стыдом она покрыла свою наготу и тайно удалилась. На следующий день в столице не было даже памяти о ней.

Отредактировано Махиэнвер-султан (2018-12-10 20:12:38)

+1

11

Рассказ вызвал всеобщее одобрение. Все нашли, что битлисский хан поступил со своей женой справедливо. Впрочем, некоторая часть слушателей осталась недовольной его решением, считая, что таких распутниц надо убивать.
Но тут встал Бейхак-ага, глава всех янычар Стамбула, и произнёс:
- Мой повелитель, светозарный Ибрагим-хан, многие из присутствующих считают, что распутные женщины достойны смерти, но смею Вас уверить, что и от них бывает польза. Были такие правители, которые приказывали умерщвлять женщин, промышляющих торговлей телом, а были и те, что смотрели сквозь пальцы на таких бесчинниц, и они правы. С Вашего позволения, завтра перед Вами предстанет хатун, которая видела много скверного, но её мудрость и умение выживать поражает меня и по сей день. Думаю, у неё есть в запасе несколько историй, которые развлекут всех нас.
Кёсем-султан, которая сидела тут же, нахмурилась и гневно спросила:
- Стало быть, эта хатун - фахише? Да как ты смеешь, Бейхак-эфенди, приводить в наш дворец распутницу!
Ага и усом не повёл, ответил:
- Если Топкапы - это рай, а Хасбахче - райский сад, то вспомните, кто первым вошёл под эти кущи.
Все многозначительно переглянулись. Бейхак-ага убедил суровую валиде одним-единственным словом. Повелитель дозволил женщине из народа предстать пред очи Османской династии.
На следующий день Бейхак, как и обещал, привёл свою знакомую.
- Как твоё имя, хатун? - спросил падишах.
- Арника, мой султан. Я из Бейоглу. - ответила хатун, не поднимая глаз.
- Среди нас есть человек, поручившийся за тебя. Поведай нам что-нибудь из пёстрой жизни вашего квартала, если хочешь уйти с головой на плечах.
Евнухи указали Арнике место, она села и начала свой рассказ.

История XI

Одна прекрасная фахише сбежала от старого любовника, пришедшего к ней в мейхану. Происки шайтана, или просто случайность приводят девушку в дом паши, который как раз собирался впервые возлечь со своей женой на брачное ложе. Какие советы может дать бывалая гетера новоиспеченным супругам, неискушенным в амурных делах?

Есть в той части Стамбула, которую называют Бейоглу, одна мейхана. В своё время она процветала и богатела, желающие поразвлечься не жалели ног, чтобы прийти сюда из самых отдалённых частей столицы. В той мейхане, среди трёх десятков прелестных гурий, была одна, гречанка по имени Дионисия. Лучше этой девушки не было во всём городе. Самые знатные жители Стамбула, ни чуточки не скупясь, дарили ей драгоценности и сорили золотом. Среди таких безумцев был старый купец, вдовствующий Абулазиз. Вместо того, чтобы жениться и взять в дом хозяйку, добродетельную и честную, этот богач, позабыв всякий стыд, ходил к Дионисии чуть ни каждый вечер. До поры до времени девушка выносила его требовательные ласки, но когда ей стало невмоготу, убежала из дома вина и любви под покровом ночи. Резвые ноги и насмешница-судьба привели её к незнакомому, но очень богатому дому. На улице был страшный дождь и жуткая грязь, и, чтобы не издохнуть под чужими заборами, бедная гречанка принялась стучать, приговаривая:
- О, добрые хозяева, если вы мусульмане, заклинаю вас именем вашего бога, отворите. Если же вы христиане, именем Господа нашего, не оставьте меня умирать!
Отворилась дверь, и на пороге показалась молодая девушка. Одета она была в турецкое платье, но на шее посверкивал крестик. Она подала руку несчастной Дионисии, впустила её и тихо заговорила:
- Я православной веры, македонка, имя мне Феодора. Меня купил на невольничьем рынке богатый турок и приставил служанкой к своей дочери. Нынче моя госпожа вышла замуж, она страшится своего старого мужа-пашу, боится возлечь с ним. Она убивается и плачет, молит своего бога, чтобы забрал её душу. Я дам тебе пищу и приют, но утром ты должна уйти, пока тебя не застали.
Повеселела Дионисия. Взяла она македонку за руки и говорит:
- Я помогу твоей госпоже перебороть свой страх. Есть ли у тебя хорошая одежда, чтобы я не показывалась перед хозяйкой в таком виде?
Феодора мигом вынула из сундука чистое платье, приодела Дионисию, как подобает, и велела идти к госпоже.
Вошла Дионисия в комнату, видит - сидит прекрасная девушка, гребнем расчёсывает волосы, спадающие к самой земле. Личико смуглое, но такое бледное, как у мертвеца, а из глаз слёзы так и катятся. Подошла фахише, поклонилась, села и принялась перебирать кудри хозяйки.
- Моя госпожа, - обратилась она к девушке, - Ваш отец купил меня нынче на невольничьем рынке и прислал Вам в подарок. Отчего Вы так печальны?
Девушка посмотрела на Дионисию изумлённо, удивилась отцовскому подарку, о котором и знать не знает, но виду не подала. Опустила глаза и отвечает:
- Сегодня меня сочетали никяхом с Давутом-пашой, он стар, и я боюсь войти в опочивальню, чтобы разделить с ним ложе.
- Не страшитесь, госпожа. - говорит фахише. - Перво-наперво, как опуститесь Вы с ним на мягкие перины, крепко поцелуйте супруга в уста, потом обнимите его одной рукой, а второй рукой ищите священную башню. Эта башня не видна ничьему глазу, кроме глаза женского, сокрыта она под пологом дорогой ткани, а ткань эта - пола богатого халата. Найдя эту башню, не страшитесь её величине и не огорчайтесь, если она мала. Вообразите себя гончаром, которому предстоит выстроить замок из глины на потеху ребятишкам. Эта башня подобна глиняной, и Вы вольны делать с ней то же, что и гончар, придавая ей тот облик, который хотите. Умелые женские руки и утлую хижину превратят в минарет. Если Вам, о хозяйка, это удастся, лягте на перину и скажите: "Я - мёртвая пустыня, а ты - спасительная туча над нею. Ороси мою землю во имя нашего счастья, владей мною." И тогда муж Ваш, поняв, что взял добрую и ласковую супругу, смягчится сердцем и поступит с Вами так, что душа Ваша расцветёт и заблагоухает, а телу будет томно и отрадно.
- Как твоё имя, хатун? - спросила девушка, повеселев. Её позабавили советы рабыни.
- Дионисия.
- Хвала Всевышнему, подарившему мне доброго отца и спасибо отцу, подарившему мне такую умную служанку. Оставайся у меня навсегда. Если твои слова будут правдивы, и муж мой смягчится сердцем, я награжу тебя так щедро, как ты и не мечтала.
Наступила ночь. Феодора и Дионисия облекли госпожу в лёгкие одежды и под руки ввели в супружескую опочивальню, а сами удалились. Прошло с полчаса, и послышалось из комнаты:
- Я - мёртвая пустыня, а ты - спасительная туча над нею. Ороси мою землю во имя нашего счастья, владей мною... - говорил нежный девичий голос.
- О, моя Гюлизар, моя весна, ты подарила мне такое счастье, что я теперь готов сделать тебя счастливейшей на земле.
А ещё, спустя некоторое время, отрадные возгласы были слышны обеим служанкам так явственно, что они только диву давались. На следующее утро Дионисия получила тугой кошель, несколько новых платьев и уютную комнату в дальней части дома. Так она стала прислуживать доброй Гюлизар-ханым, которая минувшей ночью стала настоящей женщиной - счастливейшей из всех женщин, живущих тогда в империи.

+1

12

После этого все сочли, что Бейхак-ага прав, ибо от женщин, ведущих столь недостойный образ жизни, может быть польза. Даже валиде-султан соблаговолила улыбнуться. Арнику отпустили с миром, а все остальные принялись за трапезу. Никто бы не стал допускать женщину с таким предосудительным ремеслом до сухура в обществе султанской семьи и приближённых. Двенадцатый день ознаменовался тем, что повелитель передал право слова Афре-хатун, казначею гарема.
- Государь, - произнесла Афра, поднимаясь, - годы мои уже не те, чтоб рассказывать нечто подобное, но и у меня на памяти есть один случай, который, вероятно, произошёл на самом деле.

История XII

Странствующий дервиш останавливается в анатолийском селении у крестьянина Дилавера, у которого больна жена. Дервиш берётся исцелить женщину и не брать с хозяина платы, но с одним условием: пока будет совершаться таинство исцеления, Дилавер должен собрать во всей округе камни в форме сердца. По уходу целителя, жена выздоравливает, а муж ни о чём не догадывается.

Случилось, что через деревню Ешильташ, что недалеко от Бурсы, проходил дервиш. Ещё нестарых лет, дервиш этот, как говорили в народе, был в своё время человеком учёным, знал грамоту и счёт, читал Авиценну и умел лечить недужных и выхаживать раненых. Всё - с молитвой, с упованием на милость Всевышнего и его пророка Мухаммеда. Как раз в Ешильташе у горшечника Дилавера захворала жена. Что ни делали, как ни пытались выгнать недуг - всё впустую. Оставалась надежда на странника, который, по счастливой случайности, постучался именно в этот дом. Дилавер, увидев, кто стоит на пороге, с почётом ввёл его внутрь. Дервиш пожелал мира и процветанию дому, через порог которого он только что переступил, омыл руки и уже хотел сесть за стол, как вдруг услышал из соседней комнаты тихий женский стон и кашель. С недоумением дервиш поднял глаза на хозяина:
- Кто там у тебя, почтенный?
- Моя несчастная жена, шейх-эфенди, моя бедная Назифе. Слегла в постель третьего дня, ни пьёт, не ест, чахнет у меня на глазах. Дервиш, даже не притронувшись к кушанью, встал и сказал:
- Я вылечу твою жену, но при двух условиях: во-первых, ты ни в коем случае не заикнёшься о плате, а во-вторых, теперь же пойдёшь и соберёшь во всей округе камни в форме сердца. По тому, как стенает и кашляет твоя хозяйка, я уже понял, что у неё болит именно сердце, а его надо лечить бережно, сторонясь чужих глаз.
- Да разве ж я ей чужой? Помилуй, что ты говоришь! - встрепенулся крестьянин.
- Не чужой, но ты можешь испортить дело. Ступай за камнями, и всякий раз, как найдёшь подходящий, возноси молитву пророку нашему.
Дилавер более не смел перечить учёному мужу, собрался и пошёл искать камни нужной формы. Дервиш же прошёл в комнату, где лежала болящая. Видит - лежит на постели молодая крепкая женщина, волосы чёрные, брови тонкие, губки пухлые... загляденье, а не крестьяночка. Ещё пуще обуял шайтан странствующего целителя, к тому же, было ему лет тридцать пять или сорок, не более, словом, кровь горяча, а тело сильно и готово ко всяким искусам.  Для порядка принялся он сначала читать над недужной молитвы, потом заговорил с нею, стал утешать её, как только умел, потом вдруг взял её за руку и крепко стиснул.
- Что это Вы, шейх хазретлери? - спросила Назифе. - Зачем так сжали мою руку, отпустите, ради всего святого!
- Я думал, что у тебя болит сердце, хатун... - неспешно произнёс дервиш. - Но ты страдаешь от того, что плоть твоя не знает радости, и потребности твои не утолены.
Долго ходил Дилавер по округе, собирая камни в форме сердца, а в его доме происходило исцеление несчастной женщины. Можно было бы пустить кровь, да кровь уже пустил муж ещё тогда, когда только входил к ней после никяха. Пособил бы целебный отвар, да куда лучше была арака, которую пили и больная, и лекарь. Пошёл бы на пользу бальзам, который втирают в грудь хворым на сердце или лёгкие, но для этого нужны были пестик и ступка, чтобы измельчить нужные травы. Пестик у дервиша имелся, и он обратился за ступкой к пациентке. Та уступила ему, и когда к вечеру Дилавер принёс четыре камушка в виде сердечка, шейх хазретлери спросил:
- Читал ли ты молитвы над камнями?
- Читал, почтеннейший, читал.
- Твои молитвы были услышаны. Назифе-ханым здорова и полна сил.
Женщина, и вправду, смотрела веселее, чем раньше, кашель прошёл, а на лице появился румянец. Крестьянин готов был целовать чудотворцу ноги, но тот, не взяв платы и ещё раз пожелав мира и покоя этому дому, ушёл восвояси.

0

13

Все долго веселились, слушая историю Афры-хатун. Никто и подумать не мог, что почтенная хазнедар знает такие притчи. Впрочем, чрезмерного возмущения по поводу фривольности рассказа никто не выражал, разве что Исмихан краснела, когда речь заходила о кровопускании, пестике и ступке. От повелителя также не укрылось состояние племянницы, поэтому на следующий день он передал слово именно ей. Перечить Кайя не осмелилась, только сказала:
- Я расскажу то, что слышала однажды в Манисе. Девушки из моей свиты передавали эту притчу из уст в уста.
Все заинтриговано прислушались.

История XIII

К одной девушке сватаются трое женихов. Двое обещают ей несказанное блаженство, но выбирает она из всех лишь того, у кого слова не расходятся с делом.

Когда-то давно в Хорасане жил знатный и богатый визирь. Всевышний не обделил его землями и золотом, садами и подвалами с сокровищами. Не обошёл он своего любимого раба и счастливой семейной жизнью - подарил ему добрую и умную жену, а главное - послал в их дом сущего ангела. Росла у паши дочь, такая красавица, что небесные птицы, если видели, что девушка выходит в сад, начинали звонче и слаще выводить свои печальные песни о любви.  Когда ей минуло семнадцать, паша созвал лучших каменотёсов, резчиков по камню и дереву, ювелиров и плотников и приказал построить для своей единственной дочери такой чертог, какого в целом свете не сыскать. Когда чертог был выстроен, визирь повелел лучшим садовникам развести вокруг него чудесный сад, выстроить три фонтана - с мёдом, молоком и шербетом. Когда всё это было сделано, и девушка поселилась в своих новых хоромах, к её дворцу начали стекаться женихи. Но каковы бы они ни были, все получали отказ. Отец и сам не хотел отдавать дочь за того, кого отвергнет её сердце и не примет душа, потому не снимал с девушки воли.
Случилось так, что в один прекрасный день на подворье визиря пришли трое молодых людей. Первый, самый старший, был стражником во дворце падишаха, он всегда носил с собой меч и лук. Второй, ювелир по своему призванию, надеялся преподнести возможной невесте самое изысканное украшение. Третий, поэт, так владел словом, что месяц и звёзды забывали ходить по небесному кругу, когда на земле звучали его стихи. Когда красавица увидела всех троих в окно, то приметила, что все трое чудо как хороши собой. Тяжко было молодой неопытной девушке выбрать себе мужа на всю жизнь. Но Всевышний наделил дочь визиря острым умом и вложил в её головку дельную мысль. Ей захотелось испытать женихов на силу любви и верность своему слову.
- На что вы готовы ради меня? - спросила она своих воздыхателей.
Бостанджи сказал:
- Если бы был у меня такой клинок, который ранит и доставляет радость, вроде тех стрел, которыми, говорят, владел сын богини любви, я бы преподнёс его Вам.
Ювелир говорит:
- Будь у меня волшебный камень, который дарует вечную молодость, я огранил бы его достойнейшим образом и положил к Вашим ногам.
Поэт сказал:
- У меня есть всё, что перечислили эти двое. Но я подарю свои сокровища лишь той, что согласится заключить со мною никях.
Выслушала девушка и говорит:
- Все вы смелы и дерзки. Даю три дня сроку. По истечении трёх дней, если не представите свои диковинки, мой отец отсечёт вам головы.
Минуло три дня. Ни бостанджи, ни ювелир не нашли тех волшебных вещиц, о которых сами и говорили. На исходе третьего дня женихи вновь стали под окнами чудесного чертога. Двое пришли с пустыми руками, да и поэт был без подарков. Дочь паши, как увидела искателей своей руки и то, что они явились порожними, сказала:
- Стыд вам - не сдерживать своё слово. Ступайте себе, пока отцовы люди не наточили свои ятаганы.
Тогда поэт выступил вперёд и сказал:
- О, возлюбленная, из всех троих я добыл и вошлебный клинок, и чудесный камень, но припрятал их в беседке Вашего сада. Пусть эти двое уносят ноги, а Вы сойдите ко мне, осчастливьте своего раба.
Девушка была так любопытна, что не усидела - дождавшись, когда бостанджи и хвастливый ювелир покинут пределы её сада, она спустилась вниз и вместе с поэтом вошла в беседку. Там сидел имам и четыре свидетеля. Заключался брачный союз. Бедняжка, увидев, что поэт надумал взять её обманом, сомлела на месте. Тогда юноша поднял её, унёс в её опочивальню, а когда она пришла в себя, сказал:
- Закрой глаза, моя драгоценная, и протяни руку.
Девушка покорно закрыла глаза и протянула свою нежную ручку.
- Что это у тебя? - спросила она, не открывая глаз.
- Это - вошлебный клинок, который ранит и доставляет радость. А теперь открой глаза, возлюбленная, и погляди на камень, который блистает на моём клинке.
Красавица повиновалась и сказала:
- Твой камень не блистает, но я верю, что он и вправду чудодейственный.
- Позволь же мне вложить его в самую прекрасную оправу на свете!
И камень нашёл свою оправу, и клинок многожды наносил раны, которые были смертельно сладки для неискушённого девичьего сердца. И тогда гордая девушка поняла, что у её мужа, который стал таковым не совсем честно, слова с делом не разошлись. Много раз потом она вспоминала ту чудесную ночь и столько же ночей провела с возлюбленным.

0

14

Занятная повесть Исмихан никого не оставила равнодушной. Все сочли хитроумие поэта незаурядным, особенно всех позабавили его выдумки в первую ночь.
Настал четырнадцатый день священного месяца Рамазан. Из тех, кто не радовал собравшихся своими историями, были только сам падишах и его всесильная валиде. Не будучи в силах попросить валиде рассказать что-нибудь прежде себя, Ибрагим решил сам развеселить своих семейных повестью, которая вспомнилась ему несколько дней тому назад.
- Моя история будет коротка, но остроумна и, к тому же, в ней заключается истинная правда.

История XIV

Брата одного шаха оклеветали в глазах правителя. Отправленный в изгнание, он ищет поддержки у османов и добивается её не только словом и мечом.

Во дни правления Сулеймана, моего великого предка, в столицу прибыл брат персидского шаха. Этот шахзаде был ретив и речист, а главное, дерзок и несдержан. Ему хотелось, чтобы брат-шах советовался больше с ним, нежели со своими визирями, а правитель ему не доверял. Дошло дело до того, что шахзаде был изгнан из столицы и, гонимый злым роком, нашёл приют в Стамбуле. Сведя знакомство с некоторыми пашами и беями, шахзаде добился, чтобы его допустили на приём к падишху. Рассказав своё горе, шахский родственник принялся ждать вердикта. Сулейман был человек великодушный и никогда не покидал на произвол судьбы тех, кто искал защиты у османов. Он выделил шахзаде роскошный дом, слуг и наложниц, и шахзаде зажил на широкую ногу.
Однажды из Топкапы к мирзе пришли султанские слуги и сказали:
- Господин, повелитель наш, пресветлый Сулейман, велел Вам быть на завтрашнем совете. Мирза подумал, что падишах вынес решение в его пользу, и османы поддержат опального родича Сефевидов, и закатил настоящий пир. Играла музыка, напитки лились разноцветными реками, яства были столь отменны, что вряд ли когда-либо доводилось вкушать такие кому-нибудь из смертных.
Пришёл день заседания. Собрались паши, беи, янчарские аги и аги сипахов, а мирзы всё нет и нет. Ждали час, ждали два - нет мирзы. Сулейман пришёл в великий гнев и велел привести к нему шахзаде. Вдруг открывается дверь и входит долгожданный гость. От него несло смесью разных вин, сам он еле держался на ногах. Падишах в ярости вскочил с трона и сказал:
- Нечестивый! Так-то ты предстаёшь перед правителем того народа, который дал тебе приют и спас от смерти!
Мирза, поняв, что дело плохо, и что его голова вот-вот окажется под секирой палачей-джеллатов, мгновенно протрезвел и сказал:
- Государь, если б только Вы знали, как я каюсь за то, что предстал перед Вами в таком виде, но я горд, что сдержал слово, данное женщине, имени которой я не буду называть.
- Что за слово? - спросил султан.
- Ко мне часто ходит одна хатун, - начал мирза, - по красоте ей нет равных в Стамбуле. Однажды она сказала, что поверит в мою любовь к ней лишь тогда, когда я осмелюсь появиться в Вашем дворце в таком виде.
- И ты послушал эту неразумную? - с отеческой горечью переспросил Сулейман. - О, молодость, молодость, на что только не идут юноши ради женской улыбки.
- Не поэтому я сдержал своё слово, повелитель, - возразил шахзаде, - если, даст Аллах, я стану правителем персидских земель, я должен буду держать каждое своё обещание. А какой же я владыка персам, коли не смел сдержать слово перед женщиной? Грош цена такому шаху, который забирает свои слова. Кроме того, я был вознаграждён в ту ночь, и теперь я совершенно счастлив.
- Ты очень мудро рассуждаешь, но поступаешь глупо. - сказал повелитель. - Не следует давать такие обещания, которые уронили бы тебя в глазах народа. Но ты прав: грош цена правителю, который слова не держит. За одно это я окажу тебе помощь во всём. Но прежде скажи, какова была твоя награда?
- О, светлейший, - мечтательно протянул мирза, - я охотно поведал бы, в чём суть той награды и в чём причина моего счастья, только пусть твои советники удалятся - не годится им слушать такое.
В совете поднялся громоподобный хохот. Все сразу смекнули, что была за награда. Усмехнулся и Сулейман.
Поговаривают, мирза получил помощь от османов, и если бы не его коварный брат, быть бы над персами такому остроумному правителю, как тот шахзаде.


Конкурсант вдохновлялся историей о Марке Королевиче, пьющим в Рамазан вино.

0

15

Минуло двадцать лет. Не стало султана Ибрагима и многих его домочадцев, много воды утекло, но османы, как и все мусульмане, по-прежнему ежегодно славили священный месяц Рамазан. Султан Мехмед, которому было рассказано про то, как его отец (мир праху его!) собирал всю семью и приближённых в Хасбахче, как все по очереди делились забавными и поучительными историями, передающимися из уст в уста. Молодой правитель решил последовать отцовскому примеру и в один из дней священного месяца созвал всю свою многочисленную семью в сад. Как и при Ибрагиме, накрыты были столы, наставал час сухура. Падишах рассказал о том, как делал его отец, как устраивал семейные ужины под открытым небом. Те, кто был постарше, помнили те памятные вечера, а братья-шехзаде и сёстры-султанши не могли этого помнить. Да и сам Мехмед знал об этом только из рассказов матери. Наконец, повелитель взглянул на свою первую хасеки и милостиво улыбнувшись ей, сказал:
- Венец на моей чалме, моя Гюльнюш, расскажи что-нибудь, что приходилось тебе слышать из чужих уст. Пусть твоя история будет первой в этот чудесный месяц.
Гюльнюш поклонилась падишаху, его валиде, потом только приступила к рассказу.

История XV

Богослов из медресе возвращается домой и застаёт у себя непрошеного гостя, коротающего время с его незамужней дочерью. Соблазнитель так морочит голову степенному отцу, что тот объявляет, что двери его дома теперь открыты для юноши.

Однажды мне случилось быть в городе, посетить вакф Кёсем-султан. Там я услышала одну презанятнейшую историю, которая вызвала у меня смех и навсегда врезалась в память. Слушайте.

У одного богослова, человека почтенного и сведущего, была дочь. Бойкая и очень красивая, девушка не походила на своих кротких и безответных сверстниц - не могла она усидеть на месте, всё время о чём-то щебетала. Сокрушался отец, думая, что из его ненаглядной Чешмедиль выйдет своенравная жена и дурная хозяйка. Потому и не спешил старик выдавать её замуж, не искал женихов, не сводил знакомство с теми почтенными горожанами, у кого уже вошёл в возраст сын. Видела Чешмедиль, что отец не спешит сватать её за кого-нибудь, и свела знакомство с одним пригожим юношей, разносчиком симитов. Несколько раз молодые люди виделись на улице, когда Чешмедиль ходила по лавкам, выбирала себе новые ткани, и всякий раз симитчик ловил жгучий взгляд девушки. Понравилась ему та, у которой глаза, как два раскалённых углолька, глянешь - обожжёшься. Выведал он через знакомых, что это за девушка, как её имя и в которой стороне находится её дом. Узнал он и о том, что отец у неё - ходжа, богослов, уважаемый человек. Его целый день не бывает дома, приходит он лишь под вечер. Обрадовался разносчик выпечки, ему это было очень даже на руки. В один из дней оделся он почище, взял поднос с симитами и пошёл в указанный дом. Отворила ему Чешмедиль. Ох, до чего же хороша девушка! Забыла впопыхах накинуть платок на голову, прикрыть личико, так и появилась перед незваным гостем с распущенными волосами, в изящной шапочке-калфаке на голове, а по плечам-то всё кудри, кудри... Забыл несчастный юноша, как и что следует говорить и протянул ей поднос с симитами. Чешмедиль немного оторопела, не знает, что сказать. Наклонилась она к подносу, принюхалась... Аллах всемогущий, до чего же вкусно пахли эти кручёные колёса из сладкого теста! Знаком девушка пригласила симитчика в дом, сама притворила дверь поплотнее и опустилась на мягкие подушки.
- Зачем пришёл? - спросила она.
- Угостить тебя.  - ответил юноша, а сам глаз с Чешмедиль не сводит.
- Только-то? - угостил бы меня кто кешкюлем* на моей свадьбе, тогда была бы я рада.
Не растерялся парень, ухватил с подноса два симита и сказал:
- Слышал я, у неверных, когда жених и невеста обручаются, они меняются золотыми кольцами. Чем же это не кольца? Глянь, мои симиты - на меду, тесто - что золото!
Рассмеялась Чешмедиль. Понравилась ей уловка. Взяла она одно такое "кольцо" и сказала:
- Что просишь вот за такое колечко. На палец его, конечно, не наденешь, зато на зуб грех не попробовать. Какова цена у твоего товара?
Юноша чуть не воскликнул: "Бери всё, красавица, только не гони!", а потом пораздумал говорит:
- Цена совсем маленькая: за каждый кусочек поцелуй разочек.
От такой наглости Чешмедиль вспыхнула, как маков цвет, но вскоре смягчилась и улыбнулась. Первый кусок сладкого кушанья исчез у неё во рту. Гость, не будь рохлей, кинулся и влепил красавице звонкий поцелуй. Так кусок за куском приела Чешмедиль весь симит, и пришлось на долю юноши тридцать поцелуев. Захотелось девушке пить. Ловко снял парень с плеча огромную посудину с шербетом (есть среди симитчиков такие, что носят не только свой сдобный товар, но и напитки к нему!), налил его в кубок. Протянула девушка к нему руку, а тот - раз! - и отодвинул кубок в сторону.
- За один глоточек, дай обнять разочек!
Десять глотков было в кубке, и десять объятий, крепких и горячих, довелось изведать дочери богослова.
Настал полдень. Юноша разомлел и стал клевать носом. Чешмедиль как радушная хозяйка уложила гостя на подушки, а тот и говорит:
- Ой, ой, худо будет, коли твой отец вернётся. Не сносить мне головы. Чтобы я поскорее ушёл, полежит со мной хоть минуточку.
Чешмедиль послушалась и прилегла рядом. Прошло несколько минут. Юноша опять за своё:
- Ой, ой, горе мне, коли твой батюшка вернётся раньше времени, проподай моя головушка. Будь ко мне ласкова, ляг под меня, а я на тебя. Будешь ты моей мягкой перинкой. - и улёгся на глупую девушку сам. Ласкает её, целует, а сам причитает:
- Ой, ой, беда моя пришла, скоро придёт родитель твой, тогда придётся мне на тот свет идти. Не откажи мне, красавица, в последний раз, подари самый заветный тюльпан из твоего садика!
И прежде, чем Чешмедиль смогла уразуметь, что от неё хотят, как обняли её сильные руки, уставились на неё влюблюнные очи, вскрикнула бедняжка на весь дом и повалилась на пол ничком. Как ни билась, а с честью простилась.
Только оба они оделись да оправились, как заскрипела дверь, вошёл суровый отец.
- Здравствуй, дочка. Кто это с тобой? - спрашивает.
Парень сначала думал дать дёру, да Чешмедиль его за рукав дёрнула, не смей, мол. Тогда стал он говорить отцу такие слова:
- Знаешь ли, эфенди, кто перед тобою стоит?
- Прохвост передо мною, вот кто. - отвечает ходжа.
- Нет. - говорит парень. - Перед тобой - архангел Джебраил. Принёс я тебе и твоей дочери угощение из райских пекарен. Над этим кушаньем трудилось тридцать гурий, тесто месили тридцать пери, а огонь раздували тридцать джиннов. Только не пойдёт тебе в прок наше угощение, коли не отправишься ты завтра с дочерью на базар - купить новые серьги - и не выдашь её за того, кого первым встретите на пути.
Сказал - и к дверям.
- Отчего же ты, пресветлый, не летишь, а идёшь? - спросил отец.
- Оттого, что не хочу пугать простых людей. Ты человек Божий, я к тебе и вхожий - хоть с крыльями, хоть на своих двоих. Помни же, что я сказал.
На следующий день собрался старик с дочерью на базар. Только вышли из дома, только пол-квартала прошли, как навстречу - семитчик с подносом. У ходжи чуть тюрбан наземь не слетел от удивления.
- Ангел! Ангел! - забормотал он со страху.
- Что вы, почтенный, меня зовут Садык, иду на рынок - семитами торговать.
- А кто же вчера к нам в дом приходил, если не архангел Джебраил?
- Ведать не ведаю, почтенный, я каким вчера спать лёг, таким и проснулся. Может, светлый дух мой облик принял да к тебе и пожаловал? Всякое нынче бывает...
- И то правда, - говорит старик, - чего на моём веку не случалось... Иди себе, мил человек, а после второго намаза приходи в мой дом женихом. Нам тебя сами небеса послали.
Удивился юноша (для виду, разумеется), ушёл на базар, а после второго намаза пришёл в дом к богослову и обручился с его дочерью. С той поры стал он чуть не каждый день бывать в их доме. Говорят, через месяц в Стамбуле весёлую свадьбу гуляли, Чешмедиль и Садыка добрым словом поминали. А про их тайный грех никому было невдомёк.

Отредактировано Рабия Гюльнюш-султан (2019-01-04 15:18:59)

0

16

Рассказ был встречен всеобщим смехом. Выходка Садыка пришлась по вкусу всем, никто не остался равнодушным. Повелитель тоже смеялся, и его голос казался самым лучшим и чистым. На другой день, когда все вновь собрались, султан усмехнулся Нурбахар и молвил:
- Моя весна, мой свет, думаю, и у тебя найдётся какой-нибудь забавный случай.
Нурбахар, которой вчерашний успех соперницы стоял поперёк горла, с готовностью ответила:
- Повелитель! Баш-хасеки имеет право гордиться собой, ведь она вчера потешила всех нас. У меня тоже есть история про учителя из медресе, и я надеюсь, что Махпаре не будет слишком заносчива, не станет считать, будто рассказала нечто особенное.
Гюльнюш нахмурилась и уже собралась выговорить гневную отповедь, но Турхан-султан, которая сидела неподалёку, строга взглянула на невесток, и те опустили глаза.
- Лучше ты сама докажи, что твой случай так же занятен, - миролюбиво произнесла валиде, - а мы послушаем да оценим.

История XVI

Молодой учитель из медресе приходит к женщине, которая давно ему приглянулась, и рассказывает о трёх тягчайших грехах. Простодушная ханым верит словам учёного и одаривает его золотом, лишь бы узнать, как искупить эти грехи. Учитель приходит на следующую ночь и растолковывает всё. Женщина искупает три прегрешения на третью ночь.

На так давно жил в Аксарае один учитель. Преподавал он в стамбульском медресе. Ещё не войдя в солидный возраст, он уже стяжал себе славу великого начётчика и книжника. Никто лучше этого учителя не умел истолковать непонятные места в Коране, никому не было под силу так искусно и ясно донести до ушей учеников изречения из Сунны. Словом, не было во всём медресе равных этому молодому самородку. Степенные седобородые мужи покачивали головами, дивясь способностям того, кому бы ещё по возрасту самому следовало сидеть среди учеников, но, как это было принято, не завидовали и не желали ему зла... по крайней мере, в открытую. Втайне же каждый из учёных муаллимов и мюдеррисов (педагогов, проще говоря) точил зуб на "молодого да раннего" и надеялся уличить его в чём-нибудь позорном.
Вам, о, драгоценные, не хуже меня известно, что всякий возраст пригоден для искушения. Только дети, не научившиеся бойко ходить и внятно говорить, не знают греха. Вырос ребёнок, стал отроком, затем подростком - и тут начинает его нечистый искушать всячески, подкладывать камешки на его пути к раю. Искусил шайтан и нашего учителя. Понравилась ему женщина, стройная, черноглазая, с густыми, но аккуратными, словно вязью выведенными, бровями. Увидел как-то он её на улице, и с той поры не стало ему ни сна, ни покоя. Всё только и думает, как бы узнать, что это за хатун. Наконец один из приятелей рассказал, что живёт по соседству с той женщиной. Сверили примету - она, как есть она! Возликовал учитель, услышав, что друг берётся устроить им встречу.
- Зовут её Седеф, женщина она честная и набожная, к тому же, очень хороша собой. Из её мужа уже который год песок сыплется, так что тебе нетрудно будет добиться своего.
Прошло некоторое время, и приятель прислал весть, что они с мужем Седеф идут на вечерний намаз, а учитель пусть не теряет время и поступает с ханым, как знает.
Пришёл молодой человек под вечер к дому, где жила его зазноба, постучал. Хозяйка увидела, что перед нею человек молодых лет, но со степенными повадками, и впустила его без всякой опаски.
- Кто вы и зачем пожаловали? - спросила хатун. - Прежде я вас не видела.
- Меня привели ноги и ответственность за Вас перед Аллахом.
- Что вы такое говорите? Мы с вами не знакомы, какая же ответственность может быть?
Учитель сделал два шага вперёд и сказал:
- На вас лежит три тяжких греха, которые вы, сами того не ведая, совершаете. Как правоверный, я не могу, видя это, не вмешаться... - и замолк.
Седеф не на шутку встревожилась. Она боялась адского пламени и не хотела быть грешницей, тем более, не ведая, что творит. Она приступила к гостю с мольбой:
- Ради всего святого, эфенди, скажи, что за грехи лежат на мне?
Но учитель по-прежнему стоял и молчал. Тогда Седеф кинулась в спальню, вынула мешок с сотней динаров и отдала учителю. Тот сказал:
- Завтра я явлюсь к вам в то же время и расскажу всё.
Настал вечер другого дня. Муж Седеф вновь был на молитве, а учитель явился к Седеф и заговорил, переступив порог:
- Вчера я дал вам слово открыть три тягчайших греха, которые пятнают вашу чистую душу. Слушайте. Первый грех такой: вы забыли о своей красоте и, вместо того, чтобы убирать своё тело в лучшие ткани, одеваетесь в грубую одежду. Второй грех состоит в том, что, имея такие роскошные волосы и лицо, вы прячете его под плотной вуалью даже от себя самой. А третий и вовсе непростительный грех: будучи за старым и немощным мужем, вы затворились здесь и прячете своё тело от удовольствий. Впрочем, эти грехи легко искупить, и если позволите, я помогу вам завтра.
Седеф чуть не пала на колени и не заголосила со слезами, но вовремя опомнилась и сказала:
- Если вы ещё верите, что есть Аллах на небесах, помогите мне избежать страшной участи!
- Ждите меня завтра в этот же час. - сказал муаллим и удалился.
На третий день он пришёл в то же время и сказал:
- Перво-наперво, переоденьтесь в самый лучший наряд. Седеф удалилась в свою комнату, а когда вернулась, её было не узнать. Чудесная ткань переливалась при свете ламп и делала женщину похожей на пери.
- Теперь откройте лицо.
Упал прозрачный платок, рассыпались по плечам густые чёрные волосы.
- Сядьте со мной и возьмите мою руку. Вот так. Теперь поцелуйте меня... Чудесные уста! А теперь опуститесь на эту тахту и позвольте взглянуть, как зреет гранат, который столько времени прячут от солнечного света.
И совлечены были тонкие ткани, раскрылся нежный гранат, приник алчущий путник к спелому плоду, заструился сок. Вздохнула Седеф с радостью и наслождением - вздохнула раз, вздохнула и другой. Долго тешилась она, долго смывала со своей души три греха, заменяя их одним новым - прелюбодеянием. Но поскольку и учитель, и она, были осторожны, дальше лакомства гранатом дело не шло, ибо ханым боялась понести от чужого и осквернить этим свой брак. Впрочем, судьба была милостива к ним обоим. Старый муж испустил дух через несколько месяцев, и учитель взял за себя молодую, пышущую красотой и здоровьем, вдову Седеф. И не было конца-края их счастью.

0

17

Слушатели встретили рассказ Нурбахар громким смехом и оживлёнными возгласами. Всем очень понравилась история о набожной Седеф и молодом учителе, так ловко и быстро сумевшим добиться желаемого.
На следующий вечер, когда все снова собрались в саду за большим столом, уставленным многочисленными ароматными яствами и свежими напитками, над которыми трудились тридцать самых лучших султанских поворов и столько же их помощников, повелитель призвал всех к тишине и, оглядев всех собравшихся за столом, молвил так:
- Вчера порадовала нас своей историей моя ненаглядная Нурбахар, моя сияющая весна, а перед тем развеселила нас столь же прекрасная и любимая мною Гюльнюш, моя прекрасная роза. Хотелось бы мне сегодня услышать какую-нибудь столь же занятную историю из уст одной из представительниц нашей славной династии великих Османов.
Тут взгляд повелителя упал на Фатьму-султан, сидевшую по левую руку от него. Фатьма-султан поднялась со своего места, поклонилась султану Мехмеду и сказала:
- О, мой повелитель, мой драгоценный племянник! Пусть Аллах дарует тебе долгих лет жизни и твоего правления! Благодарю тебя за честь рассказать всем одну историю, услышанную мной ещё в дни моего пребывания в Сарухане от одного паши, имя которого я теперь, по прошествии стольких лет, и не вспомню.
История XVII
Дочь одного паши отличается редким своенравием и неприступностью. Янычар, влюбившийся в неё, решает покорить сердце горячки, рассказав одну историю, услышанную в походе против запорожских казаков. История эта убеждает девушку сменить гнев на милость.
В благословенной богом Анатолии жил один паша, у которого была прекрасная дочь. Любил он её так, что иной раз даже соседи его диву давались. Дарил он ей дорогие подарки и драгоценности, приносил ей дорогие шелка и наряды, но всё это было девушке безразлично, потому что горда и спесива была до безумия. Звали девушку Наргиле. Вот как вошла она в надлежащий возраст, стал отец ей женихов подыскивать, всё завидных да богатых. Много в ту пору собиралось в его доме гостей, много женихов приходило к нему посмотреть на красоту такую неписанную. - И откуда только взялась такая красавица в наших землях, - рассуждали они между собой, а сами то и дело взгляды пылкие да любопытные на гордячку бросали. Всем отказала Наргиле, каждому из женихов на дверь указала, идите, мол, с миром, а в наш дом больше ни ногой, чтобы и духу больше вашего здесь не было. Обижало это очень молодых людей, да делать нечего! А неприступная хатун по-прежнему целыми днями дома сидит, красоту свою девичью под шелками да украшениями, что отец надарил ей, прячет, в окошко смотрит да иногда на рынок выходит, чтобы новости послушать да на людей посмотреть, а то отправлялась прямо к морю, садилась на берегу и смотрела подолгу куда-то вдаль, туда, где далеко за горизонтом простиралась крымская земля и возвышались седовласые, неприступные горы.
И вот однажды, во время одной из таких прогулок увидел красавицу ага янычарского корпуса, обходивший рынок со своими подопечными и следивший за порядком. Увидел он её и даже глаза зажмурил, так ослепила его небесная красота этой девушки. Стоял он так в немом оцепенении минуты две, глаз никак не мог оторвать от Наргиле, а та, заметив, что на неё уставились два горящих, как угли, глаза, вся вспыхнула вдруг, а потом оттолкнула молодого янычара, чтобы дал ей пройти вперёд, да ещё таким взглядом наградила незадачливого агу, что лучше бы ему было на том же месте, где он стоял, провалиться сквозь землю. Когда опомнился янычар, девушки уж и след простыл, исчезла она в толпе, выпорхнула, как дикая птица, словно золотая рыбка, ускользнула от него!
И не стало тогда ему ни сна, ни покоя, не ест, не пьёт, лишь о красавице думает, что покой его нарушила да сон у него забрала. Что делать? Где искать её? Неужели не увидит он её больше? Стал у людей расспрашивать, не видели ли такую-то красавицу, не встречали ли где-нибудь в мечети или на улице? Никто ему ничем помочь не мог, совсем потерял голову янычар. Хотел уже в отчаянии либо сам зарезаться, либо зарезать кого-нибудь из подвернувшихся под горячую руку несчастных прохожих, а то и вовсе пойти и от глубоких чувств стену старую, полуразрушенную найти да поколотить её кулаком или, на худой конец, своей буйной головой.
Да, видно, есть бог на свете, сжалился он над бедным агой, не дал он ему совсем пропасть. Встретил он как-то на улице торговца драгоценными камнями, который был приятелем отца Наргиле, разговорились они, поведал янычар ювелиру свою печаль, а тот смекнул, что к чему, да и говорит:
- Помогу я тебе, добрый человек, хоть молод ты и горяч, а таких гордячек, как эта Наргиле, ты наверняка ещё не видел
Любопытно стало янычару, что за красавица, думает, такая, которую я не смог бы завоевать с первого же раза! Показал ювелир, где живёт Наргиле, улучил янычар минутку, когда её отца нет дома, и постучался в дверь. Открыла Наргиле и хотела уже прогнать незваного гостя, как янычар бросился на колени и стал умолять девушку, чтобы дала она ему возможность наглядеться на неё, не губила его молодую силу и честь. Взглянула на него девушка и у самой сердце так и затрепетало. Был янычар хорош собою, строен, статен, молод и очень красив лицом. Впустила девушка его в дом, угостила разными напитками и сладостями, начали они разговаривать, и до того приглянулся он ей, что захотела она, чтобы приходил он к ней ещё не один раз. Да только сама и виду не подала, что понравился он ей, держала себя с ним гордо и надменно. Оторопел янычар от такого обращения, а сам думает, как бы можно было так сделать, чтобы ещё раз прийти сюда, взглянуть бы ещё раз на Наргиле. А когда на прощанье девушка сама сказала ему, чтобы пришёл он к ней ещё раз, сердце у него так и подпрыгнуло, а плоть разгорелась лютым пламенем ещё сильнее.
На следующий день снова не случилось паши дома и янычар пришёл к Наргиле, да не с пустыми руками, а с дорогим подарком, который он купил у ювелира, сбавившего для него специально цену, так как знал, кому предназначался этот подарок. Девушка приняла подарок холодно, но всё же взяла его и положила к другим подобным же подаркам. Но янычар не отступил. Вот уже две недели он наведовался к Наргиле, а так ласкового слова или нежного взгляда от неё и не добился. Стало досадно ему, что не может никак покорить сердца прекрасной хатун, был зол и на себя, и на неё. Пробовал он приласкать её, но отдёрнула она его руку, словно он её ужалил, но однако не отодвинулась и даже ни слова не сказала, только лишь, как показалось ему, вспыхнула вся.
Тогда решил ага действовать более решительно. На следующий день пришёл он к девушке, бухнулся перед ней на колени, а сам нож достал и к горлу своему приставил. Выбирай, говорит, либо со мной тебе быть, либо я прямо на глазах твоих себя жизни лишу, а ты будешь из-за этого весь свой век мучиться да локти кусать!
Испугалась девушка не на шутку, говорит ему:
- Не делай этого, ага, лучше расскажи мне какую-нибудь историю, а я потом уж решу. Если понравится мне твоя история, сама тебе отдам и душу, и тело, если же нет, тогда уж лучше и не жить тебе.
Удивился янычар, никто ещё с ним так до сих пор не разговаривал, но делать нечего. Решил он рассказать ей историю, которую услышал от своего друга янычара. Историю эту привезли янычары из далёких походов против запорожских казаков, которые не давали покоя, да и до сих пор не дают, жителям Анатолии и всего черноморского побережья.
Случилось это после ожесточённой битвы нашей благословенной армии с неверными гяурами-казаками. Много в той битве наших воинов и янычар полегло, но и казаков мы побили изрядно. Опустилась тяжёлая, душная ночь на казацкие степи, наш лагерь победу празднует, казаки притихли, раны зализывают и своих хоронят. Вот, наконец, всё стихло, улеглись наши воины спать. А был среди запорожцев один казак, которого ничто не могло взять: ни сабля острая, ни стрела отравленная, ни пуля меткая. Был он жаден до денег, но ещё больше был падок на женскую красоту. Впрочем, все они, гяуры, таковы, но этот был особенно неистов и упрям, как сто иблисов. Захотелось ему ночью в наш лагерь пробраться и всех сонных воинов вырезать и перерубить, а там уж будь, что будет. О том, что его самого убьют, не думал. Вот такие они, эти гяуры, отчаянные, да спеси в них много, иной раз сами с ней совладать не могут.
Вооружился казак, взял меч и лук со стрелами и пошёл в наш лагерь. А ночь тёмная выдалась, звёзд мало на небе, луны словно бы и не было никогда. Идёт казак, вроде и верно идёт, да всё что-то ему мешает. То птица в кустах зашевелится, то покажется ему, что покойник сзади него стоит да руки свои костлявые к нему тянет. Уж на что не труслив был казак, а всё равно, жутко ему было, но не отступал он от свершения задуманного злодейства. И вот когда до нашего лагеря было уже рукой подать, поднялся вдруг ветер не весть откуда, туман накрыл землю и спрятал весь лагерь наш от взоров гяура нечестивого. Остановился он, как вкопанный, а впереди него вдруг из воздуха девушка появилась небесной красоты, никакой одежды на ней нет, манит она к себе казака, а голос у неё тонкий, нежный, словно мёд струится. Говорит она ему:
- Иди ко мне, гяур, не бойся. Я за труды за твои тебя награжу, как следует, хоть и убил ты сегодня воинов моих без счёта, а всё же вижу я, человек ты неплохой, да вот душа у тебя грязная, надо её от грехов очистить. А чем её очистить, как не грехом телесным? Подойди поближе ко мне, казачок, посмотри на мои прелести.
Подошёл поближе казак, смотрит - а это не казачка вовсе, как ему сперва показалось, а турчанка. Волосы чёрные, глаза, как смоль, горят жгучим пламенем, в темноте ночной казаку путь освещают, словно два факела. Удивился казак, думает, откуда бы в наших степях турчанке настоящей взяться, да ещё и в таком русалочьем обличии? Подошёл казак к девушке, а та ему и говорит:
- Возьми в руки два моих спелых плода, насладись их упругостью и твёрдостью.
Приготовился казак выполнить её желание, уже и руки протянул к ней, да только её плодами спелыми словно кто другой наслаждается, словно чёрт его за нос водит. А девушке это нравится, выгибает она своё тело стройное, извивается, будто змейка. Потом, натешившись вдоволь, говорит:
- А теперь выпей нектар из моего цветка, который уже распустился и ждёт своего оросителя.
Хотел было исполнить и эту просьбу казак, а дивным бутоном счастья, что прикрывала до сих пор красавица, уже кто-то другой забавляется. Разозлился казак, а девушке всё это нравится, она ещё больше выгибается, постанывает и поохивает от удовольствия. Успокоившись, наконец, говорит она казаку:
- А теперь дай мне своё жало, я сама хочу напиться яда из него, как ты напился сладкого нектара из моего цветка.
Пошёл казак к ней, жало своё достал, а девушка от него уходит, манит за собой. Как зачарованный, идёт за ней казак, и сам не заметил, как в камыши зашёл, ещё шаг ступил и в болото упал. Пытается выбраться казак, а болото его ещё больше засасывает. Никакой турчанки перед ним уж нет, только птица где-то жутким, леденящим душу смехом смеётся, словно тот шайтан, над гяуром потешается. Так и погиб казак бесславно и нелепо. С тех пор прошло уж много времени. Над тем местом казаки могилу насыпали, одиноко виднеется она в степи, казаки её ведьминой могилой зовут, а татары ту могилу тоже стороной объезжают, шайтан-горой её называют.

Слушала эту историю Наргиле, краснела, но понравилась эта история ей несомненно, увидел это янычарский ага, возликовал, а девушка взяла его за руку и сама назвала его своим суженым. Поняла она, что рассказал он эту историю, чтобы показать ей, как она красива и как любит он её, безумно и страстно.
А через несколько недель пышную свадьбу сыграли. Говорят, что с тех пор ни одна свадьба в Анатолии не была ещё такой пышной, как эта.

+1

18

Слушатели были в восторге. История, такая длинная, запутанная и сложная, необычайно впечатлила и вдохновила их. Все только диву давались, откуда Фатьма-султан знает такие легенды, каждому было интересно, какой паша рассказал ей всё это. После трапезы расходились с пересудами, толками и постоянными спорами на всевозможные темы. Спорили, была ли та девушка гурией, случилось ли такое на самом деле и о многом другом.
Следующий день был пасмурным, и настроения выходить в сад не было ни у кого. Велели накрыть столы в покоях Турхан-султан. Когда вся султанская семья была в сборе, повелитель, который сидел на почётном месте, сказал:
- Хоть после Фатьмы-султан трудно будет удивить нас кому бы то ни было, но всё же пусть Шехназ-султан, которая столько времени жила в Эдирне, расскажет нам что-нибудь завлекательное и занятное.
Шехназ не была готова стать очередной рассказчицей в этот вечер, так что ей пришлось вспоминать все сказки и истории, которые она слышала в Эдирне. Одна-таки пришла ей на ум, и султанша поднялась с места, абсолютно уверенная в том, что случай, который она поведает собравшимся, их увлечёт и позабавит.
- Повелитель, в Эдирне я жила тихо и почти безвыездно, мне редко доводилось слышать что-нибудь весёлое. Впрочем, незадолго до смерти мамы я всё-таки услышала одну повесть, которая произошла в Эдирне лет с десять тому назад.

История XVIII

Молодая вдова промышляет тем, что заманивает к себе зажиточных горожан, опаивает и обирает их. Однажды в её сети попал главный визирь дивана. Проспавшись и обнаружив себя без гроша, визирь под видом нищего приходит к дому вдовы и грозит её расправой. Мошенница поднимает его на смех, но после смягчается и дарит паше "гранатовые чётки".

В Эдирне, как, впрочем, и в других городах нашей великой державы, были, есть и, полагаю, будут такие негодники и негодницы, которым обвести человека вокруг пальца проще, чем выпить стакан воды в душный полдень. Обирают, обманывают, да так ловко, что не подкопаешься. Одна из таких мошенниц жила неподалёку от базара. Женщина эта была ещё молода, очень хороша собой, хитроумна, как сам ифрит, а главное, умела одним взглядом или движением брови влюбить в себя каждого мужчины, который вовремя не отвёл глаз от неё. Жила эта хатун вдовой, замуж выходить не хотела, детей иметь не стремилась, словом, жила без всякого пути. Одна и была у неё радость - деньги. Встретит, бывало, на улице хорошо одетого бейзаде, обожжёт его из-под чадры своими глазами, да и скроется в проулке. Стоит бедняга, в ум не возьмёт, привиделось ему это или всё случилось наяву. Пойдёт за красавицей, увидит её дом, зайдёт, выпьет с нею вина или бозы, а потом проснётся без единого куруша в кошельке. Да и сам кошелёк, считай, шайтан унёс.
Вот так однажды привелось одному богатому паше из столицы поехать в Эдирне по государственным делам. Остановился он в караван-сарае вместе с простыми путниками, не чванился своим чином, не хвалился богатством, так как послан был по тайному делу. Вечером пошёл по улицам, слушал, о чём говорят люди. И завели его ноги туда, где жила красавица-вдова. Слышит - сверху зовёт его кто-то.
- Ступай ко мне, бейзаде, я тебя утешу.
Остолбенел паша, стоит на одном месте и не может сообразить, вправду это или только почудилось. Опять сверху молодой голос говорит:
- Поднимись ко мне, бейзаде, у меня для тебя и вино, и сладости приготовлены.
"Нет, - думает паша, - не может такое дважды послышаться. Пойду, взгляну, кто меня зовёт."
Пошёл он в дом, встретила его вдова, брала за руки, усаживала за низенький столик, уставленный яствами и напитками, угощала, не жалея ласковых слов, целовала и ласкала пашу, как пери в райских кущах ласкают праведников. После третьего кубка паша почувствовал, как язык у него потяжелел, говорить нет сил, да и двигаться - тоже. Хитрая женщина увела его в опочивальню, уложила на пуховую перину и, дождавшись, когда гость захрапит, обобрала все деньги, которые были при нём, сняла с него дорогие одежды, одела его в какое-то рубище и кликнула служанок - выставить из дому этого голодранца. 
Проснулся паша на заднем дворе, в рубище, без дорогой одежды и денег. Обошёл он дом, стал стучать в двери - никто не отозвался. Пришлось несчастному дожидаться вечера, сидя на заднем дворе, а как стемнело, вернулся он в караван-сарай. Увидели его постояльцы, стали головами качать.
- Не знаешь ты, видно, у какой змеи ночевал. Это Джамиле-хатун, известная воровка и мошенница. Не одного богача она разорила, по миру пустила.
"Так вот, как тебя зовут, голубка, - подумал визирь, - погоди, завтра я ещё раз в гости к тебе приду".
Прокрался он к своим слугам, что ждали его, рассказал всё и велел с раннего утра засесть на заднем дворе, взять с собой дорогую хозяйскую одежду и ждать сигнала. Настало утро. Двое рабов притаились на вдовьем подворье, а паша в своём рубище пришёл под окна Джамиле и, изменив голос, стал просить подаяния. Заспанная, открыла вдова окно и, не узнав пашу, впустила его в дом.
- Здравствуй, Джамиле. - сказал визирь, выпрямляясь и возвращая себе прежний голос. - Я снова к тебе. Мне всё известно про тебя. Ты - нечестивая гиена, которая отнимает у людей их сбережения так же, как хищники обирают мясо с костей убитого зверя. Перед тобой не простой бейзаде, а великий визирь. Ты обокрала меня и надеешься, что тебе не воздастся за это? Верни всё то, что взяла у меня или готовься предстать перед судом падишаха.
Смерив вчерашнего гостя взглядом, Джамиле рассмеялась, да так заливисто и зло, что пашу стала разбирать досада.
- Пристало ли важному паше появляться передо мною в таком виде? - говорила вдова через смех. - Подобает ли ему, забыв честь и стыд, ходить к молодым женщинам, когда у самого, небось, есть жена? Ты - лжец и самозванец, и добра твоего у меня нет. Впрочем, коли хочешь, прими от меня на бедность гранатовые чётки.
- Какие ещё чётки?! - взбеленился паша. - У тебя - мой кошелёк с двумя тысячами акче, дорогой халат, дамасский кинжал и тюрбан из индийского шёлка. Твои чётки в сравнении с этим добром ничего не стоят.
- Не отказывайся. - смягчилась Джамиле, из её голоса исчезла издёвка. - Эти чётки - большая редкость, таких нигде не сыщешь. Я храню их у себя в рукаве. Помоги мне достать их, только не порви ткань.
Подошёл паша, удивлённый такой переменой в поведении мошенницы, запустил руку в летучий рукав красавицы, просунул кисть ещё дальше и нащупал то, что искал. Извлёк он гранатовые чётки и застыл с ними, не зная, что говорить.
- Твоё добро мои служанки уже отнесли к ростовщику. Если хочешь выкупить его, можешь отнести эти чётки теперь же. Только уговор: прежде посмотри, хорошо ли налились персики в моём саду.
С этими словами хатун рванула застёжки на платье. Паша так и окаменел. Никогда он не видел такой красоты. Забыв, в каком виде он стоит перед такой прекрасной женщиной, кинулся к ней и не только посмотрел, но и вкусил налитой плод, долго забавлялся волосами Джамиле, похожими на чёрных змей, играл с нею, как стрепет с малым воробышком. Утомившаяся и осчастливленная, вдова, наконец, сказала.
- Отправляйся к ростовщику и передай ему поклон от Джамили-хатун.
- Хорошо, - сказал паша, который уже успел до безумия влюбиться в воровку, - но прежде позволь мне отойти на минутку.
Вышел он на задний двор, а вернулся в новом кафтане, в тюрбане чёрного шёлка, с дорогой саблей, в новых чувяках...
- Теперь ты видишь, что я не простой бейзаде? - спросил он хозяйку.
- Вижу и верю. Прости мне эту вину и не держи на меня зла.
Велел визирь своим слугам разыскать ростовщика и выкупить всё выкраденное, и когда это было исполнено, отправился по своим делам. Уже вернувшись в столицу, он всё никак не мог забыть прелестную обманщицу из Эдирне - так глубоко засела она в его сердце. Тайно отдал он распоряжение привезти Джамиле в Стамбул, и когда слуги исполнили его приказ, позвал муллу и свидетелей, заключил никях и зажил счастливо и степенно.

0


Вы здесь » Эпоха Безумца и Охотника » Творческий уголок » Конкурс "Дамасские ворота"